Марамзин

Неизвестно

Что-то чуть не попало в глаза, но глаза успели прикрыться; что-то втянуто в нос, и в носу запер­шило. К глазам подкатились, не пролившись, лег­кие слезы, грудь поднялась в непомерном, чудо­вищном вдохе, и Иван Петрович громко и счаст­ливо чихнул на всю поляну раз и другой. Он оста­новился, зажмуренный, ожидая третьего раза, но третий раз всё не шел.

Дуся засмеялась.

— Вы такой же, как и я. Вам тоже не хватает одного чиха до счастья, — сказала она.

Наморщив щеки, подняв губы к носу, ждал Иван Петрович,

но действительно не дождался и понемногу огорченно распустил опять лицо до гладкого.

— Да, — ответил он Дусе, удивленный. — По­жалуй.

И тут у них с Дусей произошел настоящий разговор двух людей, когда каждый говорит о се­бе, а другому это как раз интересно.

А потом у них этот разговор продолжался всю жизнь.

— А я... — говорила Дуся. — У меня...

— Нет, а я... — говорил Иван Петрович.

— А вот я, например, — говорила снова Дуся.

— Да, да! — подтверждал Иван Петрович. — И я!

По кустам кто-то шлялся и глухо шумел.

«Надо бы убраться из этого места», — тревож­но подумалось Ивану Петровичу вдруг.

Он не решился сказать это Дусе, но Дуся сама, без него, точно в тот же момент, пришла к этой мысли и заторопилась из парка.

Им теперь не хотелось чужих лишних глаз.

Они выбрались из шалаша и немного оправи­лись. Миновали поляну, потом дорогу со стрелкой. Уже подходили к переднему парку.

На дорожке, вдали, показался тот самый чело­век, с черенком. Он надвинулся на них очень бы­стро, как транспорт.

— Ну как, погуляли? — спросил он, сощу- рясь, и добавил прямое, гнусное словцо в виде во­проса — и тут же быстро прошагал мимо них.

Само словцо не вызвало у Ивана Петровича злобы, как у показного завзятого чистоплюя, ни­когда не слыхавшего, не читавшего по заборам. «Да таких же людей и совсем нет у нас, -— думал он иногда. — Или есть?» Но так, в упор произне­сенное, обидно, при Дусе, оно заставило его мет­нутся внутренне за тем негодяем, которого, впро­чем, и след по дорожке простыл, а потом метнуться обратно к Дусе, чтобы не позволить ей почувство­вать, будто что-то случилось, чтобы затереть у нее внутри слуха другими словами это словцо сощу­ренного человека.

Но тут Дуся вдруг рассмеялась и сказала доб­родушно:

— Вот ведь гад, с картинками выражается!

Иван Петрович поначалу не понял.

— У нас в деревне тоже был один, Словантий Романыч, — сказала Дуся.
– — Он пел. В деревне этого много, у нас не считается, если поёт, а в го­роде его бы ценили за голос. Я такого громкого голоса никогда не слыхала. Правда, мотив у него был плохой, но голос громкий. Словантий Романыч забирался на крышу или на стог и пел оттуда на всю деревню. Песни у него все такие, с картинка­ми, — сильные картинки! Он поет, а мы смеемся.

– — Нахальный! — добавила она, хорошенько припомнив.

С картинками, понял Иван Петрович, это то есть

с матюгами. И так ему спокойно сделалось с Дусей, они посмеялись да и напрочь позабыли со­щуренного.

На опушке леса, в безлюдном начисто месте, почему-то вдруг стояла тележка и с нее продав­щица в белом халате, не столько в общем-то белом, как удивительном среди зеленого, темного леса кустов и деревьев, продавала жареные рыжие пи­рожки.

— А вот хорошие пирожки, — говорила про­давщица доверительно.
– — Ешьте сами и другим расскажите. Девушка, всем скажите, что тут пи­рожки!

— Хорошо, — согласилась Дуся. — Скажу.

Сказать было некому, даже если как следует постараться.

— Тому, с картинками, скажем! — предложил Иван Петрович и долго смеялся.

Дуся тоже на это так и прыснула смехом.

Они долго смеялись, подгибая колени, прива­ливаясь в смехе друг к другу плечами и опять от­падая со смехом назад.

— Тому, этому самому, с прищуром! — гово­рила Дуся сквозь смех.

— С картинками! — хохотал Иван Петрович.

— С листиком!..

— Уж мы ему скажем!

Пронесли у земли, в длинной сетке арбуз, ак­куратно завернутый в газету, со множеством скла­док, углов и подворотов. Как будто хотели скрыть, что внутри газеты положен арбуз, словно это ког­да-нибудь можно скрывать.

— Смотри, — зашептал Иван Петрович, при­держав прежний смех.
– — Знаешь, это что?

— Что? — спросила Дуся в слабости, ожидая нового смеха.

— Это арбуз! — закричал Иван Петрович на все окружение и опять зашелся в хохоте.

— Ах-ха-ха! — смеялась Дуся, выдыхая из себя весь воздух, аж до хрипа. — Это же арбуз! А я-то и не знала!

— Всем же, всем видно сразу, что это арбуз! — заливался Иван Петрович, как будто невзро­слый. И Дусе было так сильно смешно, что самой даже делалось иногда страшновато.

Они посмеялись, а потом стали медленно ути­хать, выжали пальцами слезы из глаз, бросили их на дорогу и смолкли. Только временами они еще взбулышвали ненадолго остатками хохота, но уже старались не поддерживать в этом друг друга.

— Да, а чего же пирожки-то, забыли? — на­помнила Дуся.

Они успокоились, стали есть пирожки.

– — Да он пустой, пирожок, — сказал Иван Петрович, откусив.

— Нет, — ответила Дуся серьезно. — Это пи­рожки с повидлой. Я знаю.

Он еще откусил:

— Нет, пустой.

— Это такие пирожки, — объяснила Дуся. — Ешь и думай: мри душа, скоро сладко будет!

И скоро, действительно, сделалось сладко.

Глава восьмая

СРЕДНИЕ ЦЕНЫ

Через месяц Дуся переехала к Ивану Петро­вичу.

В контору загса они не ходили. Он не мог сра­зу взять и пойти к руководству просить разреше­ния, а это, считал он, как раз было так. Всё же он должен был сначала смириться.