Манускрипт
Шрифт:
Всё-таки махать топором несколько часов подряд — занятие весьма энергозатратное. С другой стороны, такая механическая работа позволяет отвлечься от посторонних мыслей. Так что под вечер в лагерь потаёнными тропами, снова через болото — мы с Медынцевым оставили трофейные сапоги — возвращались порядком измотанные и голодные как черти. С удовольствием набросились на ужин, состоявший из перловки с всё той же тушёнкой, галет и непременного травяного чая.
Варя сидела со своей миской рядом с нами, по ходу дела рассказывая, как прошёл день. Глядя на её покрасневшие пальцы, я соглашался, что стирать вручную одежду в таком количестве, да ещё
Скучал ли я по комфорту своего номера в «Grand Palace» и по тем удобствам, которые там имел? Не буду врать, было такое, но в то же время и в этой деревенской простоте имелась своя романтика, как бы это ни банально звучало. Понятно, что всё хорошо в меру, месяц ещё можно пожить в подобных условиях, потом начинаешь тяготиться. Я не представлял, как партизаны могли жить в лесах годами, даже мой чеченский опыт, где мне не раз приходилось ночевать в лесах и горах, не мог склонить чашу весов в сторону такого образа жизни.
В течение дня Варя узнала, что в отряде помимо засланных из Москвы людей уже появляются и местные, которым новая власть поперёк горла. В их числе — несколько поляков и евреев. Просятся и семейные, но таскать с собой стариков и детей партизаны пока не готовы. Выяснила, что помимо Африки в отряде есть и другие испанцы, в частности, техник Ривас, а также бойцы Антонио Бланко и Ортунио Фелиппе.
А уже поздно вечером вернулась группа из трёх человек, под видом местных жителей ездившая в Лановцы на одолженной у знакомых в пригороде Ровно подводе. И вернулась с неутешительными новостями. Голду Штольц и прятавшегося у неё в подполе пилота арестовали и переправили также в Ровно, сейчас они содержатся в той же самой церкви, что и луцкие подпольщики.
— Товарищ командир, — обратился я к проходившему мимо Медведеву.
— Что-то хотели, товарищ Сорокин?
— Это правда, что Штольц и наш пилот были схвачены и сейчас содержатся в той же церкви, что и подпольщики из Луцка?
— Хм, наши уже проболтались? Не умеют, черти, держать язык за зубами… Ну да, есть такое. Я понимаю, о чём вы думаете, и повторяю, что мы сейчас прорабатываем план по освобождению захваченных в плен товарищей. Не могу ничего обещать, но мы приложим все усилия.
— А может, я могу быть чем-то полезным?
— Чем, например?
— Учитывая наличие немецкой формы и знание языка, я мог бы проникнуть…
— Не надо никуда проникать. Москва дала команду охранять вас до прибытия самолёта, я уж даже подумал, что зря вам разрешил в лес сегодня ходить.
— Противно чувствовать себя хрустальным яйцом, — пробормотал я себе под нос.
— Хрустальным яйцом? Хм, забавное сравнение, — хмыкнул Медведев. — Однако приказ есть приказ. Тем более у нас уже есть человек, которому и форма к лицу, и языком владеет не хуже настоящего немца. Он как раз утром должен встретиться на окраине Ровно со связным, доложить обстановку. Как вы, кстати, сильно устали сегодня?
— Ничего страшного, бывало и хуже. Завтра нужно будет ещё немного поработать, чтобы привести полосу в более-менее приличное состояние.
— Да, мне уже доложили, там работы буквально на несколько часов. Тогда отдыхайте и не забивайте голову посторонними мыслями.
Впрочем, укладываться на ночлег в палатке, куда нас с Медынцевым определили, было ещё рано.
— Ну что, народ, скучать вам тут не приходится? — спросил я, чтобы как-то разрядить обстановку.
— Да разве ж немцы дадут скучать, — откликнулся один из партизан, рябой лицом. — Вернее, сначала мы им не даём, а после уже они нам.
Все засмеялись, чувствовалось, как вызванное нашим появлением напряжение понемногу спадает. Чтобы развеять его совсем, я решил добавить позитива.
— Ладно, слушайте анекдот в тему. Проходит сорок лет после окончания войны. И вот внучок подходит к деду и просит: «Дедушка, расскажи, как ты в войну партизанил?» «Ну, вот помню: сижу как-то в кустах возле железной дороги…» «Вражеского поезда ждешь?!» «Ну… Одно другому не мешает».
Дружный смех заставил подтянуться к нашему костру ещё нескольких человек, среди которых я заметил и Стехова. Вновь прибывшие интересовались, чем вызвано веселье, и просили снова рассказать анекдот. Затем им захотелось ещё анекдотов про партизан, но в загашнике моей памяти завалялся только ещё один, который и я выдал:
«Дневник партизана.
Понедельник: мы выбили немцев из домика лесника.
Вторник: немцы с помощью автоматов выбили нас из домика лесника.
Среда: мы с помощью пушки выбили немцев из домика лесника.
Четверг: немцы с помощью танков выбили нас из домика лесника.
Пятница: мы с помощью тяжелой артиллерии выбили немцев из домика лесника.
Суббота: немцы с помощью самолетов выбили нас из домика лесника.
Воскресенье: пришел лесник и дал нам всем пизды!»
Снова все без исключения покатились со смеху, за исключением Стехова. Тут уже и те, кто не спал, начали подтягиваться к нашему костру, образуя второй круг. Среди них я обнаружил теперь ещё и самого Медведева. Так и пришлось, как прокаженному, эти два анекдота пересказывать. Командир, в отличие от других, умел держать себя в руках, но от улыбки не удержался.
— Жалко, гитары нет, — вдруг сказал Варя. — А то Ефим спел бы нам «Тёмную ночь», как тогда, в Одессе.
— Почему же нет? — откликнулся кто-то. — Имеется инструмент, на днях Вася Попов с очередного рейда захватил. Вась, где гитару-то заныкал? Ну-ка, тащи её сюда.
Через пару минут в моих руках была 6-струнная гитара производства Черниговской фабрики музыкальных инструментов. Относительно неплохая для данного времени, с инкрустацией и твёрдыми бронзовыми ладами, хотя гриф, на мой взгляд, выглядел довольно грубовато. Впрочем, на качестве звука это не сильно сказалось. Минута — и гитара настроена. А для удобства мне под зад подставили полуметровый чурбачок, так как петь и играть на гитаре в полулежачем положении, мягко говоря, не совсем удобно.
Народ принялся мне подпевать чуть ли не с первого куплета. Когда я закончил петь, и спросил, откуда они знают это произведение, выяснилось, что песня считается народной.