Мануэла
Шрифт:
— Да, конечно. — Закивал, словно китайский болванчик, Пинтос, понимая, что ссориться с Исабель ему пока невыгодно. — Поймите меня правильно, я хотел всего лишь помочь вам из уважения к мадам Герреро.
— Когда мне понадобится ваша помощь, адвокат Пинтос, я сообщу. — Исабель следила, как Пинтос не может справиться с помощью огромного платка с обильно выступившим у него потом. Он вытирал, вытирал пот платком, последний стал уже совсем мокрым, но все равно лицо адвоката блестело и покрывалось каплями.
— А сейчас я хочу, чтобы вы знали, — сказала Исабель твердо, — у вас нет разрешения ни на
— Ваш характер, сеньорита, — засмеялся Пинтос, — весьма отличается от характера всех Герреро.
— Пусть вас не волнуют ни мой характер, ни мое воспитание! — Исабель дала понять, что не боится намеков. — Я сама позову вас, адвокат Пинтос, когда вы понадобитесь. Но прежде всего я хочу, чтобы вы не забывали: отныне в этом доме распоряжаюсь одна я!
Бернарда наблюдала, как Исабель весьма достойно расправляется с адвокатом, и понимала: Исабель не даст себя в обиду. У нее есть характер, ум, знания, которые она получила в колледже. Пожалуй, она куда лучше всех поставит адвоката на место. Чувство гордости заполнило материнское сердце Бернарды.
— Хорошо, — буркнул Пинтос и, не прощаясь, быстро вышел из комнаты. Он ясно дал понять своим поведением, что отныне у Исабель есть враг. Хлопнула входная дверь. Адвокат даже не позаботился придержать ее, когда выходил. Да, когда Пинтоса обижали, поведение его становилось далеко не джентльменским.
Коррадо с интересом наблюдал за тем, как Мануэла пыталась нарисовать цветными карандашами загон для лошадей и самих лошадей. На одной из них она нарисовала девочку, то есть себя. Выходило у нее, прямо скажем, далеко не так, как это было на самом деле, но Коррадо рисунок представлялся самым гениальным на свете.
Мануэла так старалась, что испачкала себе весь язычок разноцветными карандашами. Но была довольна.
Мерседес тихо вязала в другом конце комнаты, изредка поглядывая на дочь и мужа. Она видела по лицу Коррадо, что, кроме художеств дочери, что-то еще волнует его. Мерседес очень хотелось бы знать, о чем думает Коррадо, а спросить она не решалась. И он не делился с ней мыслями, как это было раньше. Наконец она не выдержала.
— Думаешь о своих племянниках? — спросила Мерседес, заставив мужа вздрогнуть от неожиданности. — Как помочь им переехать сюда?
— Нет, — улыбнулся Коррадо. — Ты не угадала. Я думаю о нашей Мануэле. Она растет красавицей, и не одно мужское сердце будет страдать по ней. — Коррадо поймал благодарную улыбку дочери.
— А я вот думаю о них, — укоризненно произнесла Мерседес. — Вопрос нами решен, и что-то необходимо делать… Мануэла, — позвала она дочь.
— Что мама? — повернулась девочка, ожидая, что та ей скажет.
— Оставь нас, пожалуйста, наедине. Ненадолго, — сразу же успокоила Мерседес огорченную Мануэлу, и та, собрав свои рисунки, понесла их в детскую комнату.
— Спасибо, — поблагодарила Мерседес.
— Не знаю, мамочка.
— Что будет после приезда твоих племянников? — спросила Мерседес.
— А разве мы об этом еще не говорили с тобой? — вопросом на вопрос ответил Коррадо. — Я же объяснил все, что касается моего брата и его детей.
— Я волнуюсь не из-за приезда твоих племянников, а из-за того, что они могут все знать, — пояснила
Коррадо поднялся из-за стола и направился к жене.
— Потому что о ней никто ничего не знал. — Подойдя к дивану, Коррадо присел рядом с Мерседес: он с минуту наблюдал, как ее пальцы ловко управляются со спицами. — Потому что семья той девушки старалась скрыть от всех эту историю. «Чем больше народа знает, тем больше позора», говорят на Сицилии. И к тому же не осталось ничего, что могло бы напомнить о прошлом.
— А если твоим племянникам все же известно что-то? — Не успокаивалась Мерседес.
— А что, например, может быть им известно? — Коррадо сам мучился этими сомнениями, но боялся показать их жене.
— Например, то, что у тебя, Коррадо Вересы, есть сын или дочь там, на Сицилии, откуда они приехали.
— Нет! — резко возразил Коррадо. — Нет ничего, что связывало бы меня со всем этим. — Он уже не смог сидеть спокойно и встал, начал ходить по комнате. — Мерседес, ты должна мне верить. Племянники ничего не знают. Об этом мой брат писал мне в письмах. И друг святого отца, священник из поселка, подтверждает это. В поселке не осталось ничего, что связывало бы меня с моим прошлым, — убеждая жену, Коррадо параллельно убеждал и себя. — Ничего нет, ни этой женщины, ни сына, ни дочери, ничего! — Собственная неуверенность в том, что он говорит, заставляла Коррадо излишне горячиться, и Мерседес, внимательно наблюдавшая за ним, замечала это. У нее не было уверенности в том, что она примет в своем доме племянников Коррадо. Пока она не будет совершенно уверена, что их появление не повлияет на Мануэлу, она не скажет Коррадо «да». Дочь ей была дороже всего.
Похороны мадам Герреро состоялись в прекрасный солнечный день. На одном из центральных кладбищ Буэнос-Айреса у семьи Герреро был свой участок. Здесь покоились все представители этого семейства. Теперь и мадам Герреро нашла тут последний свой приют.
Пришло много знакомых, друзей семьи, чтобы поприсутствовать на церемонии и оказать последние почести этой уважаемой всеми при жизни женщине.
Исабель опять спрятала глаза за темными стеклами очков. Бенигно старательно выполнил порученное ему дело, и похороны были организованы самым лучшим образом. Звучала траурная музыка. Священник читал Библию…
Исабель видела у гроба и Эмилио, и Фернандо, и даже Пинтос стоял со скорбным выражением лица и наблюдал за церемонией.
У каждого было свое отношение к мадам Герреро.
Глядя на могилу, Бернарда опять вспомнила тот далекий день, когда ее нашла возле своих дверей мадам Герреро и приютила у себя. Бенигно год за годом прокручивал в памяти все тридцать лет, которые он служил в доме. Иногда ему приходила в голову мысль, что он не смог жениться, ибо не встретил женщины, похожей на его хозяйку, — настолько большим влиянием на него она пользовалась. Исабель слушала молитву, которую читал священник, и мысленно повторяла ее, прося у Бога, чтобы память о мадам Герреро помогла ей в жизни.