Мамлюк
Шрифт:
На шум сбежались работорговцы и вооруженная охрана. Появился и капитан.
— Что тут происходит? Что случилось? Успокойтесь, проклятые! — завопил Али-Юсуп.
Увидев отражу, невольники притихли.
— Вот этот, вот этот, эффенди! — указал один из надсмотрщиков на невольника с окровавленной спиной. — Это он затеял драку и первый ударил Гасана.
— Да ведь это невольник Зайдола! — послышалось несколько голосов.
— Он зачинщик! — закричал Ибрагим. — Сто плетей ему за это!..
— Постой, не торопись. Узнаем,
— Какие там сто?.. Он уже все двести получил!.. Выясним, из-за чего все началось? — возмущался Зайдол.
— Во всяком случае, такое безобразие на корабле недопустимо. Невольники избили даже нескольких моих матросов! — негодовал капитан.
— Османы! — закричал в отчаянии седой невольник. — Не позорьте себя! Не будьте зверьми! Довольно нам унижений! Не то знайте: мы погибнем, но и вас отправим на дно моря! Все равно нам не на что уже надеяться! Отвергнутые богом и людьми, мы и без того обречены на гибель!
Седого грузина поддержали и другие пленные.
— Пусть нас перережут, — терять нечего: все равно не жильцы мы на этом свете! — кричали невольники.
— Да тише вы, замолчите! Успокойтесь, дайте разобраться! — старался перекричать всех Али-эффенди.
Но не так-то легко было утихомирить потерявших терпение, разбушевавшихся пленных. Мало-помалу выяснилась причина бунта.
— Нельзя, нельзя так вести себя, клянусь аллахом, — степенно проговорил Али-Юсуп. — Это недопустимо. Гасан безусловно неправ. Нельзя было так непристойно обращаться с женщиной, да еще при свете дня.
— Как он посмел прикоснуться к ней?! — горячился рябой Зайдол. — Гасан ведь не мой надсмотрщик! По какому праву он пристал к моей невольнице?.. Я знаю, его подговорил Ибрагим!
— Да ты что?.. В своем уме? — воскликнул Ибрагим. — Я-то здесь при чем? Это все — твои проделки!.. Ведь еще минута, и я выиграл бы в нарды твоего ахалцихца.
— Я требую, чтобы твои надсмотрщики не смели трогать моих невольников! — кричал Зайдол, то и дело хватаясь за рукоятку заложенного за пояс пистолета.
— Слыханное ли дело? Побойся аллаха! — горячился Ибрагим. — Понять не могу, правоверные, что за козни приписывает мне этот человек?! Мы играли в нарды там, в каюте; я и шагу оттуда не сделал, а он теперь все валит на меня!
— Ну, все вы хороши! Разве это достойно вас, купцы? — вмешался капитан. — Поначалу я тоже несколько погорячился и забыл, что гюрджи — народ вспыльчивый. С ними надо быть поосторожнее. Шутки в сторону, — не следует доводить пленных до отчаяния. Иначе все мы можем пострадать. Разве не случалось, что невольники топили корабль?
— Вот умник! А о чем ты думал, когда звал охрану, чтобы расправиться с ними? — заметил Али-Юсуп-эффенди. — Не горячись и помни, спешка и растерянность никогда к добру не приводят. Чем больше будешь кричать и возмущаться, тем хуже. Надо строго приказать надсмотрщикам, чтобы они не смели обижать пленных, и в
Али-эффенди и капитан обошли невольников. Одних они ободрили, другим пригрозили и в конце концов сумели всех утихомирить.
Уверенно рассекая морские волны, корабль плыл вперед. Светило майское солнце, приветствуя своей бесстрастной улыбкой море, корабль и злосчастных пленников.
Женщина, оскорбленная вчера надсмотрщиком Гасаном, по-прежнему сидела у мачты. Платок на ее лице был полуоткинут. Сегодня она не плакала и лишь печально глядела на необозримое море.
Рядом с женщиной сидел мальчик лет десяти и грыз сухую хлебную корку. Лицо у него было худое, глаза — красные от слез. Это был Хвичо, предательски захваченный неизвестными у берегов Черного Потока и в ту же ночь переправленный к потийскому паше. Паша подарил ребенка Али-Юсупу-эффенди. На корабле мальчик привязался к плененной Саломэ и ни на шаг не отходил от нее. Али-зффенди пока этому не препятствовал.
— Хочешь еще корочку? — ласково спросила женщина мальчика.
— Я дам ему не корку, а мягкого хлеба, — раздался чей-то голос. Перед ними стоял ахалцихец Резо с двумя круглыми хлебами в руках.
Саломэ покраснела и опустила глаза.
— Зачем беспокоишься, Резо?.. Я накормлю его… — застенчиво сказала она.
— Какое же тут беспокойство? Туго мне пришлось вчера, когда на меня накинулись надсмотрщики, а сейчас чего мне беспокоиться? Недаром говорится: «Не было бы счастья, да несчастье помогло». Так со мной и произошло, Саломэ, — продолжал Резо. — Правда, мне вчера малость наперчили спину, зато сегодня мой хозяин дал мне вместо одного хлеба целых два, да к тому же обещал что и впредь ежедневно будет давать столько же… Я думал, что он начнет преследовать меня, но получилось наоборот: отозвал меня в сторону и стал хвалить: «Молодец, молодец!» — и даже похлопал по плечу… Когда они станут хвастать своими подвигами, пусть вспомнят и обо мне, подлюги, — тихо добавил Резо, отломил порядочный кусок хлеба и дал мальчугану.
— На, Хвичо, кушай, сынок, — ласково сказал он. — Что тебе горевать, малыш? Ты освоишься на новом месте, узнаешь народ, научишься языку. Кто знает, возможно, когда-нибудь станешь большим человеком, и в твоем доме будут бывать такие господа, каких ты и во сне не видел! Другое ожидает нас, злосчастных! Если я проживу на чужбине тысячу лет и меня будут осыпать золотом и серебром, я и тогда не забуду родной дом… наш сад… не забуду мою крошку Пуцу… Она приносила мне в кувшинчике воду и щебетала: «Папа, папа, я принесла пить…» О, пусть лучше умрет твой несчастный отец, дочурка! — Резо ударил себя в грудь кулаком и заплакал.