Мамлюк
Шрифт:
— А как ты думаешь? Похваляться надо после боя. И-ий!.. Обрати-ка сюда взор: шесть-шесть!.. Благодарю тебя, святой Али! — радостно воскликнул Ибрагим. — Послушай, Зайдол, может быть, увеличим ставку?
— Идет! Думаешь, я испугался? — зло откликнулся Зайдол. — Давай увеличим!
— Сколько?
— Сколько хочешь!
— Сорок курушей.
— Согласен! Три-два… К черту придумавшего эту игру!
— Шесть-четыре!
— Шесть-шесть?! Ва-а! Аллах, аллах! — с такой силой крикнул обрадованный рябой, что спавший Али-эффенди пошевельнулся
— Очень уж ты разошелся, Зайдол, — медленно произнес Ибрагим.
— Надбавим, говорю, — настаивал рябой.
— Хо-ро-шо! Игра ведь моя! Вот тебе четыре-три.
— Пять-три!
— Шесть-шесть!
— Ой, проклятый!.. — прошипел Зайдол и с досадой швырнул кости на игральную доску.
— Еще рано горячиться. Посмотрим, каков будет конец, — спокойно сказал Ибрагим.
— Али-эффенди! Зайдол! Ибрагим! — с криком ворвался в каюту капитан корабля. — Невольники бунтуют. Тот, что из Ахалцихе, большой задира. Почему таких не заковываете в цепи?
Все встрепенулись.
— Что такое? Что случилось? — бормотал Али-Юсуп, протирая глаза..
— Али-Юсуп! Помоги… Невольники бунтуют! — волнуясь, торопил капитан.
Все кинулись на палубу.
«В какую минуту помешали, проклятые! Я бы обязательно выиграл!» — с досадой подумал Ибрагим.
«Аллах, аллах! Как легко может ошибиться человек! Я едва не попался на удочку этому дьяволу! Чуть не разорился! Мое благополучие висело на волоске. Еще один-два хода, и этот пес мог обыграть меня! — думал рябой Зайдол. — Молодец мой ахалцихский парень! Вовремя затеял ссору! Клянусь, что отблагодарю его: буду давать ему по два хлеба в день!»
На широкой палубе корабля вповалку лежали невольники. Среди них были и пожилые, но в большинстве это были дети, девушки и юноши в возрасте от десяти до двадцати лет. Одни из них были босы и полураздеты, другие — прикрыты жалкими лохмотьями. Ноги у многих были обернуты тряпками. В этой толпе невольников сразу бросались в глаза османы в красных фесках с длинными бичами в руках. Они стерегли пленных и при каждом удобном случае пускали в ход свои бичи. Зачастую надсмотрщики просто ради развлечения хлестали несчастных пленных по обнаженным плечам.
Обессилевшие от холода и голода невольники валялись прямо на голой палубе У большинства из них веки опухли и покраснели от слез. Отчаявшиеся, подавленные, они испуганно озирались по сторонам, словно не понимая, что с ними происходит. Лишь изредка в их глазах мелькала искра надежды на спасение. Вероятно, это было вызвано горячей молитвой или дерзкой мечтой. Но время шло, а избавление от мук ниоткуда не приходило!
Вокруг бушевало мрачное море. Оно то вздымалось, то опускалось. Впереди, за спиной, справа и слева была вода, одна вода.
Прислонясь к основанию высокой мачты, сидела молодая невольница в опрятном домотканном платье. Лицо ее было закрыто платком. Пленница плакала.
Плакали и причитали и другие
Легче свыкались со своим горем молодые. Сначала они горько рыдали, но постепенно сдавались. На их лицах нет-нет начинала появляться улыбка, и они даже пытались развлечься… но все-таки и у них иногда печаль затуманивала глаза: они вспоминали родителей, отчий дом, родные поля и леса. Тогда сильней начинали биться их сердца, тень пробегала по лицам, и слезы — единственное утешение — капля за каплей стекали по щекам.
— Гасан, что с нею делать? Все плачет и рыдает эта проклятая баба! Уже третий день, как мы покинули Поти, а эта гяурова дочь никак не может успокоиться, — смеясь, обратился один из надсмотрщиков к другому. — Клянусь аллахом, можно оглохнуть от ее причитаний и стонов.
— Хочешь, я ее успокою? Эти ахи-охи и мне осточертели. Нынче ночью плач этой бабы разбудил меня и прервал такой чудесный сон, что я чуть было не огрел ее плетью.
— Вспоминает, вероятно, своего муженька. Ха-ха-ха! — захихикал надсмотрщик.
— А мы-то на что? Вряд ли ее муж мог бы с нами потягаться… Любой правоверный, как бы он ни был некрасив, все же лучше гяура, — самодовольно заявил Гасан и подошел к плачущей женщине.
— Эй, ты, ханум! Эй, ханум! Все плачешь и плачешь… Хватит! Никто из близких тебя все равно не услышит, — обратился он к ней.
Она подняла вуаль и черными заплаканными глазами посмотрела на надсмотрщика.
Одурманенный страстью Гасан без стеснения притянул к себе пленницу и схватил ее за грудь.
Женщина вскрикнула, оттолкнула насильника и встала. Но он крепко обхватил ее за шею и попытался поцеловать. Неожиданно кто-то с такой силой ударил османа по спине, что он отшатнулся от пленницы. Гасан вне себя от ярости обернулся. Перед ним стоял невольник в рваной чохе, с войлочной шапочкой на голове. Лицо его было искажено гневом.
— Ах ты, язычник! Разве ей мало горя и унижений? Ты хочешь еще опозорить ее? Я бы надел на тебя бабий платок за такое геройство! — сверкнув глазами, крикнул невольник.
— Как ты посмел, гяур, прикоснуться ко мне? — зарычал осман и схватился было за плеть, торчавшую за поясом; но не успел он даже взяться за рукоять и замахнуться, как уже валялся на палубе.
Поднялся страшный переполох. Невольницы неистово вопили. Сбежавшиеся надсмотрщики стали беспощадно избивать юношу, заступившегося за женщину. Отчаявшийся невольник вырвал у надсмотрщика плеть и начал стегать ею направо и налево. Но самому юноше тоже пришлось тяжело: османы набросились на него, и вскоре его полуголая спина вздулась и вся посинела от побоев. Однако он успел все же сбить с ног еще нескольких надсмотрщиков. Не остались безучастными и другие невольники. В османов полетело все, что только могло подвернуться под руку.