Мамины субботы
Шрифт:
— Я уже почти закончила работу, так что вам не придется устраивать забастовку. Почему вы не едите, Мойшеле?
— Как ваше плечо? — Он пробуждается от своей задумчивости и начинает есть. Но мама видит, что не это он хотел сказать, да и ест-то он через силу.
— Слава Богу, — отвечает она. — Плечо совсем выздоровело, но я до сих пор не могу прийти в себя от страха из-за той драки, что вы устроили с извозчиком.
Она хочет еще раз прочесть ему нравоучение, попенять ему на то, что он связался с таким нечестивцем, как этот извозчик,
— Мама Веля, — говорит он наконец каким-то не своим голосом. — Я уезжаю в Эрец-Исраэль.
Он начинает ерзать на табурете, сердясь на себя за то, что он не смог хоть немного растянуть свою речь и подготовить маму Велю к этой вести.
Она сидит, не дыша, сложив руки на животе. Мойшеле, словно собравшись с духом, резко добавляет:
— Вы же знаете, мама Веля, что я работал в Солтанишках, чтобы подготовиться к работе в кибуце в Эрец-Исраэль. Я обещал отцу, что я туда приеду, как только пройду подготовку.
— Для кого же мне теперь готовить на субботу? — бормочет мама себе под нос.
— Ваш сын и моя сестра скоро приедут домой, — торопится утешить ее Мойшеле. — Вам будет для кого готовить на субботу, вам не будет одиноко.
— Мой сын и ваша сестра будут жить отдельно, — говорит мама с застывшей улыбкой, и слезы катятся из ее глаз.
— Ну что вы, мама Веля, — качает головой Мойшеле, — а для себя самой вам не надо пожить? Вы постоянно ищете, кого любить и ради кого жертвовать собой.
Мама смотрит на его дрожащие полуоткрытые губы, полные и теплые, и приходит в себя: ведь Мойшеле уезжает в Святую Землю праотцов, его родители уже там. Его мать достаточно тосковала по нему. Его отец оставил должность раввина, чтобы иметь возможность быть вместе с Мойшеле. Единственная дочь раввинши остается здесь с ее сыном, а ей надо, чтобы еще и Мойшеле был при ней и помогал ей таскать корзины с товаром.
Она хочет, чтобы Мойшеле забыл глупость, которую она сказала, и начинает вдруг рассказывать радостным тоном:
— Наш старший сын Моисей тоже был сионистом. Дай Бог, чтобы и сын Моисея, Арончик, был таким, как его отец и вы, дай вам Бог долгие годы. Тогда бы мать Арончика не дрожала день и ночь, что его снова посадят в тюрьму. Арончик всегда смеялся над своим дядей Исааком-аптекарем, который советовал моему сыну, когда тот был еще мальчишкой, ехать в Эрец-Исраэль и осушать там болота.
— И Арончик был прав. В том, что смеялся над своим дядей, — улыбается Мойшеле. — Надо самому ехать в Эрец-Исраэль, а не советовать это другим.
— Наш сосед реб Борехл, да пребудет он в раю, тоже хотел поехать в Эрец-Исраэль, умирать, — говорит мама, еще больше теряясь оттого, что она не может совладать со своей растерянностью, — но жена реб Борехла, моя компаньонка Блумеле, вместо этого хотела поехать к их детям в Аргентину. Оба они, бедняги, остались
— Жаль, — огорчается Мойшеле. — Конечно, лучше поехать в Эрец-Исраэль, чтобы работать и жить. Но раз кто-то хочет поехать туда, чтобы там хотя бы умереть, значит, он хотел бы и жить там, но ему не хватило сил, чтобы осуществить это желание.
Мама видит, что Мойшеле пытается помочь ей разговориться. Она сердится на себя за свою несдержанность и дрожащими руками вынимает из кошелька полотняный мешочек.
— Мойшеле, каждую неделю вы давали мне по два злотых из вашего заработка. Я не хотела с вами торговаться, потому что вы сказали, что, если я их не возьму, вы не будете приходить ко мне на субботу. Я брала ваши злотые и откладывала их. Теперь, когда вы отправляетесь в такой дальний и тяжелый путь, я прошу вас: возьмите эти деньги и потратьте их на свои нужды.
— Мама Веля. — Мойшеле вытаскивает из кармана целую пачку бумажных купюр. — Я тоже не хотел с вами торговаться. Вы не брали деньги, которые вам причитались, поэтому я держал их при себе. Но мне некуда было их девать. Всю неделю я ел и спал в Солтанишках. Теперь, когда я уезжаю, я хочу отдать эти деньги вам. На расходы мне посылает отец.
Мама чувствует, как у нее сжимается горло. Она бы охотно ушла в какой-нибудь уголок и выплакалась там над книгой Тхинес.
— Мойшеле, вы меня обижаете.
Он смотрит на нее с удивлением и сгребает со стола монеты, которые она ему положила, вместе со своими бумажными купюрами.
— Хорошо, мама Веля, — медленно говорит он. — Мы вместе купим подарок вашему сыну и моей сестре.
— Мойшеле, вы уезжаете сразу же после субботы?
— Нет, мама Веля, я подожду, пока моя сестра не вернется из Варшавы.
— Мойшеле, когда вы будете писать письма из Эрец-Исраэль, не называйте меня «мама Веля». Ваша мать, раввинша, может еще, не дай Бог, обидеться. И попросите свою мать не держать на меня зла за то, что ее дочь не получила того изобилия, которого она заслуживает. Если бы я могла, я бы содержала вашу сестру как принцессу.
Она переводит дыхание, словно пытаясь заполнить возникшую в ее сердце пустоту. По стенам кузницы скользят отблески, тусклая голубизна в окне становится все светлее и светлее. Мойшеле забывает напомнить маме Веле, чтобы она шла спать. Он сидит, подперев голову руками, и печально молчит.
Торговец чулками
Во дворе гусятни когда-то жила семья Пресс. Типографский наборщик Залман Пресс, низенький, худенький, с длинными, ниспадающими на щеки волосами и языком без костей, называл хозяев не иначе как «эксплуататоры». С рабочими он уживался еще хуже. Он подозревал их в том, что они нарочно подстраивают так, чтобы он таскал тяжелые ящики со свинцовым набором и надорвался. Он вспыхивал, как спичка, и кричал: