Мамины субботы
Шрифт:
— Вы друг друга стоите, — смеется он всем назло и входит во двор.
Едва он уходит, как лавочники, молчавшие до сих пор из опасения, что Алтерка потом с ними рассчитается, открыто насмехаются над ним.
— Везде-то он сует свой нос, но никто не хочет с ним связываться, а тут он нарвался на еще большего наглеца. Ох и задал ему Распутин! Доброе дело сделал!
— Распутину хоть дохлую кошку брось в лицо — его это даже не обидит. Что же он на этот раз так разошелся?
— Распутин привык, чтобы его отгоняли, как надоедливую
Бакалейщик Хацкель вздыхает и говорит, подняв глаза к небу:
— Дай Бог, чтобы Распутин запретил всем нищим собирать милостыню на нашей улице, как он запретил это своим женам.
Мама не вмешивается в разговор. Она сидит рядом со своими корзинами и думает: нищий ведь тоже человек, и, когда его позорят, он тоже может выйти из себя.
Она спохватывается, что день прошел, а она почти ничего не заработала, и принимается звать покупателей:
— Наливные яблоки! Наливные яблоки! Вино в бутылках, вино в бутылках…
Женщины и чолнт
У мамы, всю неделю сидящей в воротах у своих корзин, нет ни сил, ни времени на женскую болтовню. Но когда приходит суббота, я уже знаю, что, вернувшись из пекарни с чолнтом, она принесет целую гору новостей.
Хотя она и не торопится в пекарню так, как в синагогу на молитву, она все же успевает застать там группку стоящих и болтающих друг с другом сплетниц.
Первая заводила среди них — Марьяша, шумная и неряшливая женщина. Ее не увидишь причесанной и одетой как положено. Она всегда в платке, поспешно накинутом на растрепанные волосы. Она вся в перьях, и у нее все валится из рук. Дом Марьяши полон малышей. Во дворе у нее день и ночь дым стоит столбом от шума, который устраивают ее дети. Поздно вечером, когда из ее квартиры доносятся крик и звон бьющейся посуды, соседи поздравляют друг друга: муж Марьяши колотит для разнообразия тарелки и сбрасывает вещи на пол.
Ее муж приходит с работы усталый и видит, что дом его похож на ночлежку. Посуда стоит немытая с позавчерашнего дня, постели не застелены, дети ходят голодные, а Марьяши нет. Она бегает от одной соседки к другой и всем перемывает кости. Лишь поздно вечером она влетает домой взмыленная, растрепанная и хочет заткнуть мужу рот запеченной на углях селедкой, которую она подает ему вместе с пеплом. Тогда он бьет тарелки.
День Марьяши — это суббота у пекаря. Там она царствует, и, когда приходит мама, чтобы забрать свой чолнт, лицо Марьяши озаряется:
— Доброй субботы вам, Веля. Лавочник Хацкель обанкротился.
Мама смотрит на нее с недоверием. Женщины с горшками в руках начинают толкать друг друга локтями. Их веселит наивность Вели.
— Судя по всему, Веля, вы ничего не знаете, — говорит Марьяша. — Вы сидите со своими корзинами и не видите, что делается у
Марьяша отпускает маме шпильку за то, что она иной раз задремывает, сидя в воротах над своим товаром, и едва не падает с табуретки.
— Все знают, — продолжает свою речь Марьяша, — что Хацкель не хочет платить. Он говорит: цены растут с каждым днем, а хозяйки набрали у меня товаров в долг на целое состояние. Налоги и протоколы, говорит он, меня совсем раздавили, молодые иноверцы, которые не дают крестьянам ходить в еврейские магазины, меня совсем задушили.
— Что же вы так радуетесь тому, что еврей обанкротился? — спрашивает мама.
— Это не радость, — набожно поджимает губки Марьяша, — но ведь можно со смеху лопнуть. Оптовики, которым должен Хацкель, чуть не разорвали его на куски. «Что вы нам сказки рассказываете про польские боювки?! [95] — кричали они ему. — Разве раньше к вам ходили необрезанные?» Он им, плача, отвечает: «Не только от иноверцев нет житья, но и от еврейских попрошаек, которые ходят в понедельник по домам и собирают милостыню. Они разбазарили мое имущество!»
95
Боевые дружины ( польск.)
Марьяша искусно передразнивает речь Хацкеля, и женщины с горшками субботнего чолнта в руках с удовольствием смакуют эту сцену. Затем Марьяша заявляет:
— Надо беречься этих праведничков как огня. Ведь Хацкель молится с зажмуренными глазами.
Это намек и на набожность моей мамы. Но мама не собирается вступать в прения со сплетницей и скандалисткой Марьяшей. Она забирает свой чолнт и поспешно уходит.
Она возвращается домой взволнованная, ставит горшок и говорит сердито:
— Ох и ядовитый же у нее язык, у этой Марьяши. Чуть что не так — у нее Тора виновата. Вот ведь сплетница!
Мама снимает с горшка обмотанную вокруг него тряпку, снимает бумажную крышку и столбенеет.
— Я поменялась чолнтом, — с досадой говорит она. — И знаешь, с кем? Как раз с Марьяшей. Взгляни на этот огромный чугунок и поймешь, что это Марьяшин. Ни у кого из наших соседей нет такой большой семьи, как у нее. Мы стояли рядом друг с другом, и я так растерялась от ее обидных слов, что у меня в глазах помутилось.
Мама закрывает крышку горшка, заглядывая в него.
— Так и есть. Конечно, это чолнт Марьяши. Ее обжоры, как она называет своих детей, предпочитают крупную фасоль с маленькими картофелинами. Вчера она перетряхнула мой мешок с картошкой и вытащила самую мелкую. А вот ее кугель из лапши. Наверное, на яйцах, гусином сале, с корицей и изюмом. Ее муж хорошо зарабатывает. Она может себе это позволить.
— Послушай, мама, давай съедим ее кугель. Она наверняка взяла другой горшок, еще больше ее собственного, и ушла.