Мама, мама
Шрифт:
Роуз, как и Джозефина, была одаренной художницей. Это была одна из немногих вещей, которая их связывала, и единственная, которой Вайолет чертовски завидовала – особенно когда они вдвоем, прихватив мольберты, выбирались в живописный парк в Райнбек и, вероятно, проводили целый день бок о бок в неторопливой беседе, рисуя обрамленную горами реку Гудзон. Как ни старалась Вайолет, ей никак не удавалось проникнуть в их дискуссии о терминах и техниках живописи – бесконечные разговоры о лессировке, «а-ля прима» и о фталоцианиновом голубом. Джозефина утверждала, что пейзажам Вайолет не хватает сочности, а ее серьезные портреты
Как бы то ни было, в тот момент Роуз просто делала приемлемый набросок черной шариковой ручкой. В конце концов, его предстояло сдать учителю биологии, а не в Национальное почетное общество искусств. Но как только Джозефина увидела рисунок, она потребовала, чтобы Роуз выполнила его в цвете.
– Нет, мам, – ответила та. – Этого достаточно, правда. Мне еще нужно написать доклад по антропологии.
Но Джозефина начала расхваливать на все лады набор цветных карандашей, который лежал у нее на столе наверху.
– Это Prismacolors, 72 оттенка! Я только вчера купила их в художественном магазине!
Глаза Джозефины засияли радостью. Ее губы странно скривились, словно она отчаянно пыталась подавить улыбку. В конце концов Роуз поплелась наверх, бормоча что-то о том, что преподаватель, мистер Кадавер-Трэверс, все равно не оценит будущий шедевр.
Отсутствовала она недолго. Не прошло и тридцати секунд, как Роуз летучей мышью пронеслась вниз по лестнице. Макияж на ее лице потек от слез.
– Ты поэтому хотела, чтобы я поднялась к тебе? – закричала Роуз, и ее голос оборвался на полуслове. – Ты больная! Ты знаешь это?!
– Ох, Роуз, ты слишком чувствительна! Это случайность! Я забыла, что оставила это на столе! – отрезала их мать в ответ, роняя нож на разделочную доску рядом с куском вырезки.
– Черта с два ты забыла! Сколько ты еще собираешься меня терзать? До конца колледжа? До конца жизни?
– Это я терзаюсь! Я скорблю об этом ребенке!
– Ну так положи этого бумажного ребенка в коробку и похорони его! – Роуз ткнула в Джозефину пальцем, и Вайолет заметила, что рука сестры дрожит до самого плеча.
Вайолет никогда не видела, чтобы Роуз так выходила из себя. Но, пока одна ее часть хотела оторвать от дивана свою четырнадцатилетнюю задницу, подойти к сестре и обнять ее, другая часть чувствовала, что ее позвоночник словно сделан из бетона. Она сидела, застыв, сбитая с толку предметом спора. Прийти в себя она смогла лишь в тот момент, когда ее сестра выскочила через парадную дверь, а Джозефина последовала за ней, крича:
– Каждый день мне приходится сталкиваться с осознанием того, кто ты и что ты натворила! Ты пропащая, Роуз! В учебе и в нравственности ты просто никчемна! Нет смысла жить так, как живешь ты!
Вайолет все еще помнила, о чем она думала, поднимаясь по лестнице. Втайне она непростительно радовалась, что в этот раз проблемы были не у нее.
Кабинетом Джозефины была маленькая комнатка наверху у лестницы. Внутри был чертежный стол, гибкая настольная лампа и по меньшей
Однако то, что увидела Вайолет, подойдя к столу Джозефины, не было альбомом Франсиско де Сурбарана или Хосе де Рибера. Это была цветная фотография мертвого и, возможно, расчлененного ребенка с шеей, изогнутой под неестественным углом, словно кто-то специально повернул его изрезанное и окровавленное лицо к объективу камеры. Его раздутая пуповина была перекинута через край ведра, примерно на шесть сантиметров заполненного кровью. Именно кровь Джозефина назвала бы «главной темой композиции». Кровь была размазана по столу, лежала липкой тенью на полотенце под мертвым младенцем. Она блестела на инструменте, напоминающем огромные щипцы – они едва уместились в кадре. Подпись гласила: «Какое достойное общество: мы убиваем беззащитных во имя права женщины на выбор». В верхнем правом углу стояло послание от спонсоров: «Гудзонская пролайф-организация призывает вас остановить практику абортов».
Это фото было главной причиной, по которой Вайолет стала вегетарианкой. Каждый раз, когда она чувствовала запах говядины, каждый раз, когда она видела кусок сырого мяса, перед ее глазами вставало изображение абортированного на позднем сроке ребенка. Она никому не рассказала об этом случае. Она оставила его лежать – гнить, если быть точными, – в той части своего мозга, которую Роуз обозначила на своем рисунке как миндалевидное тело. Вайолет больше ни разу не переступила порог маминого кабинета и старательно избегала мыслей о том, что она там увидела, – о том, что это говорило о ее матери, которой, казалось, доставляла наслаждение боль, которую она причинила; и что это означало для Роуз, которая сбежала к чертям, потому что больше не могла выносить, как ее личную драму пинали ногами, точно какой-то мячик в садистском футболе.
…
Вайолет облокотилась о стенку телефонной кабинки, и, когда головокружение ее отпустило, позвонила в справочную узнать номер Кингстонской больницы. Женщина в регистратуре сообщила ей, что ни одного человека с именем Уилл не было в системе, и что, вероятно, его уже отпустили домой.
Итак, у Уилла не было осложнений. Это должно было стать огромным облегчением, но Вайолет не знала, что и думать. Означало ли это, что мать просто раздула из мухи слона? Вайолет пугало – хотя и не слишком удивляло, – что все намеренно держат ее в неведении.
Она представила брата, сидящего на диване в гостиной в своей девчачьей ночной рубашке, и мать, которая с ладони кормит его диабетическими леденцами «Ice Chips». Этот образ беспокоил ее по нескольким причинам. Как ни обижалась Вайолет на избалованного брата, она отчаянно хотела защитить его от обожаемой им мамы. Казалось, это был лишь вопрос времени – когда Джозефина предаст Уилла точно так же, как она предала Роуз: так, чтобы это выглядело «случайным», и чтобы ее участие легко можно было отрицать.