Малышок
Шрифт:
Откинулась пола шалаша, и вышел Бахтиаров - старый, морщинистый, темнолицый, в казакине, расшитом тусклым, потемневшим галуном, с волосами, заплетенными в тугую косичку.
Он остановился над обрывом, заслонил глаза рукой от солнца и стал смотреть. Обладатели тамги ждали его слова.
Все туманнее и мягче становился парной, неподвижный воздух, все бледнее небо. И вот в темно-зеленом таежном покрове земли обозначилась узкая, извилистая, синяя-синяя трещинка. Она была очень узкая… нет, немного шире… нет, очень широкая. Такие трещины прошли по всей тайге, разделив ее на острова и
Это над лесными речушками поднимался синий туман, овладевал долинами и логами, молчаливо наступал на гору. Не стало ничего, кроме светлого неба, да бледного солнца, да синего-синего моря, подступавшего все ближе к вершине горы. Бахтиаров обернулся к трем смельчакам, глухо проговорил:
– Айда!
Трое двинулись за ним. Теплая мгла охватила их, скрыв солнце, а впереди смутно, призрачно маячила фигура проводника. Путешествие к Святому озеру началось, но переживали его в своем воображении лишь Костя и Колька, а Сева машинально перелистывал какую-то растрепанную книжку.
Поздно ушел Колька Глухих домой. Закрыв за ним дверь, Сева вернулся в боковушку, опустился на топчан возле столика.
– Ты ровно занедужил, - сказал Костя, готовясь забраться под одеяло.
– Сам не свой…
– Нет, - шепнул Сева, - это просто так.
– И через силу, будто делал опасный шаг, продолжал: - Я тебе сейчас скажу такую вещь, что ты… меня убьешь. Но я должен сказать…
– А может, и не убью. Зачем тебя убивать, ты не зверь, - пошутил Костя.
– Я перед тобой подлец, - так же трудно проговорил Сева.
– Это из-за меня ты лишился медали…
Напоминание было тяжелым, Костя омрачился.
– Ты за старое не берись, - сказал он.
– Я потерял, я и обратно заработаю. Слыхал, что Сергей Степанович сказал? Не маленькие тут, не твоя печаль.
– Нет, моя!…
Он сорвался с места, полез в карман своего ватника, висевшего у двери, что-то достал и протянул Косте на ладони. Это был тупой гвоздик. Тот самый гвоздик, который остался в кулаке Севы после того, как Костя вытащил свой жребий. Сева с досады забросил тупой гвоздик - почему же гвоздик снова очутился у него? Зачем Сева его показывает? Сначала Костя ничего не сообразил, а потом сразу сообразил и похолодел: Сева смошенничал, Сева перед жеребьевкой подменил тупой гвоздик острым, у него в кулаке было два острых гвоздика. Костя переналадил свой станок по фальшивому жребию.
– Ты… ты зачем так сделал? Так нахально?
– спросил он, еле ворочая языком.
– Злодей ты, проклятый ты человек!
– крикнул он с отчаянием.
– Я был уверен… я был уверен, что мы переналадим станок правильно, - тусклым голосом ответил Сева.
– Я не хотел тебя подводить. Я только хотел, чтобы ты свои полторы нормы выполнил, от обязательства освободился, чтобы тебе некуда было податься от синего тумана. А когда ты медали лишился, я почувствовал… Медаль ни за какое золото не купишь!
– глядя на Костю темными, неестественно большими глазами, он сказал облегченно и в то же время с болью: - Теперь все знаешь. Хочешь - убей, хочешь - на мороз выбрось. Как хочешь…
С
– Ложись… Свет потуши, - сказал Костя.
Свет в боковушке погас, но Сева не лег спать, и сон не пришел. В голове Кости метались самые разнообразные мысли: тяжело, очень тяжело было то, что он глупо доверился Севе, а тот обманул, надул его, как маленького, сделал станколомом, подвел под строгий выговор в приказе, который завтра будет вывешен в цехе на черном щитке возле доски показателей. И в то же время почему-то стало особенно жаль Севу, стало жаль этого мальчика, который пережил так много и теперь все метался, все тревожился.
– Не могу, не могу я на заводе!
– вдруг выкрикнул Сева, сделал резкое движение, и что-то скрипнуло, порвалось - как видно, он рванул на себе рубашку.
– Я не могу так больше! Принес бы золото, всем бы доказал, что могу много сделать… - Помолчав, он с горькой усмешкой кончил:- Теперь ты, конечно, тамги не дашь.
Костя сказал медленно, будто искал что-то в темноте:
– А я от своего слова не отказ… Делай как знаешь… Тебе на заводе скучно, а мне ничего. Я останусь… Только пока я тебе тамгу не дам, ты будь мне друг-товарищ… понятно? А то нет у меня друга-товарища. Только Миша один…
– Малышок, разве я когда-нибудь от этого отказывался!
– воскликнул Сева даже как-то испуганно.
– … Что я, то и ты, - проговорил Костя, додумывая свою мысль.
– Честно, что ты, то и я!…
Не зажигая света Сева стал раздеваться и делал это так осторожно, точно боялся неловким движением нарушить решение Кости.
– Малышок, ты великодушный человек, - сказал он тихо.
– Я тебя не раз обижал, а ты не мстил… Ты меня даже защищал… Помнишь? И сегодня ты опять поступил великодушно… Я не хочу быть перед тобой низким подлецом, Малышок!
– Ладно, спи знай, - ответил смущенный Костя.
Глава четвертая
За колоннами еще никого не было, когда Герасим Иванович привел сюда Костю.
– Вот… Ты, Малышев, сломал, напакостил, а мы наладили, - отрывисто проговорил он, указав на «Буш».
– Работай да помни, что тебе вчера приказали. Плохо работать будешь - в бригаду чистоты переведем, заводскую территорию со старушками убирать. Хорошо работать будешь - старое поминать не станем… Что скажешь?
Что мог ответить Костя?
«Заготовки пойду таскать», - решил он.
Помолчав, мастер уже не так строго проговорил:
– Недружно вы здесь живете, чужаком друг другу. При таком положении вы все станки переломаете, а не то что… Хоть разгоняй вас по разным углам. А это жаль… Квалификация у вас хоть маленькая, а уже имеется. Вот Нина Павловна вчера разговор с парторгом имела, будто ты паренек с понятием. А ничего ты, в общем, не смыслишь, как я посмотрю. У Галкиной в чем душа держится - заготовки тащит, чуть не падает. Так нет у тебя соображения помочь. Девочки ведь - не мужики.