Мальтийский крест
Шрифт:
– М-м-м… – Потемкин припомнил курносое лицо великого князя Павла Петровича. Вздернул одной рукой кресло обратно, как провинившегося прапорщика за шкирку. – Как подумаю, что все, чего мы с тобой навоевали, под эдакого монарха попадет…
Он давно понял, что матушка не хочет растолковать впрямую. Наталкивает исподтишка, чтобы заодно проверить и себя – верно ли разложила партию.
Но последнего доворота ключа у князя что-то сегодня не выходило. Да и на кой оно ему сдалось, когда у него совсем другой ключ в голове – от одной турецкой крепости
– Мы как говорили, Гриша? – Екатерина зацепила щепоть песку из чернильного прибора и стала просеивать сквозь пальцы. – Александр Павлович будет у нас российским императором. – Екатерина поежилась. – Константин Павлович – греческим царем. А Павлуша? Внуки пристроены, а сын…
– А что Павлуша? – Потемкин подумал, что напрасно отказался от второй бутылки.
– А куда его? Как Иоанна Антоновича – в Шлиссельбургский равелин? Что из этого получается – известно…3
Стряхнув с пальцев остатки песка, царица поднялась.
– Что такое в России обиженный наследник престола? – сказала она. – Плевать мужики хотели на букву закона: по моей монаршей воле Павлушу обидели или не по моей. Русский мужик – это тебе не прусский пехотный полк.
– Матушка, да ты на что намекаешь?… – Потемкин присел на ручку кресла и интимно обнял поврежденную спинку. – А то ведь это у меня быстро.
– Дурак! – сказала Екатерина, останавливаясь. – Чтоб я такой грех на душу… Ты когда кого невзлюбишь, у тебя мозги, словно телега немазаная, все какие-то гадкие звуки производят…
– Да раньше-то мы же… – сбитый с толку, начал князь.
– А раньше у нас с тобой впереди было много времени, – перебила Екатерина. – Понимаешь, фельдмаршал? Не будет покоя, и все тут, – подытожила царица.
Она вновь мягко пошла по кабинету, с усилием потирая рукою горло.
– Не ты ли мне доносил, что иезуиты4 вокруг Павлуши сети плетут? – терпеливо приступила она с другой стороны.
– Дак и я же тебе про это самое.
– Что Кутайсов ему нашептывает: а не худо бы на крайний случай корону подыскать, пусть завалящую – да все лучше, чем в крепости томиться?
"Во дает баба!" – подумал Потемкин.
– Ничего себе завалящая корона! – сказал князь, чтобы что-нибудь сказать. – Великий магистр суверенного, как его… ордена больницы? Так-так-так. – Потемкин, подняв с пола деревянную маковку, пытался присобачить ее на место. – А народ?
– Гриша! Да что с тобой сегодня?
Потемкин вдруг снова вскочил, отшвырнув в сердцах деревянный шарик.
– Ты что, не понимаешь, что я к армии еду? – почти выкрикнул князь. – Где судьба России решается? А ты мне про какой-то хрен моржовый, прости Господи…
– Фельдмаршал – он и есть фельдмаршал, – тихо сказала Екатерина, глядя на князя. – И правильно. И с Богом.
Потемкин пошел пятнами, рубец на брови побагровел.
– С каким Богом? – со сдержанной яростью сказал он.
– Ты-то? С православным. А вот Павлуша – тот с католическим…
Потемкин с минуту тупо смотрел на императрицу и вдруг опустился обратно в
Князь провел рукою наискось по шраму, словно пытаясь восстановить стереоскопичность зрения. "Если Павел Петрович Романов сделается магистром ордена, хоть иезуитского, хоть Мальтийского, – он должен будет перейти в католичество. А за католика русские мужики никогда не пойдут бунтовать. Будь он хоть трижды раззаконный наследник престола…"
Случайные кусочки моментом сложились в простую, как удар шпагой, мозаику.
Екатерина мягко подошла, остановилась перед светлейшим и, сцепив руки внизу живота, кивнула головой.
До Потемкина долетел запах ее любимых "Пиров Шамахана" – душистых пачуль, привезенных по его приказу из каспийской орды.
– Я-то ведь своего окна в Европу еще не прорубила, – сказала она.
– И это будет уже не изгнание наследника, а почетная государственная миссия, – тихо добавил Потемкин, напомнив Екатерине лучшие годы, когда мысли их неслись взапуски, обгоняя и дополняя друг друга.
Потемкин расстегнул пуговицу на мундире. "А я-то со своим дурацким Очаковом! Матушка Очаков давно взяла, и крепость отстроила, и плывет дальше на всех парусах, – с горечью думал он. – С севера Европы – русские Кронштадт и Выборг, с юга – русские Греция и Мальта. Потом Менорка и Гибралтар. Европа в клещах Великой России…"
– Посла, значит, на Мальте не примут… – заговорил Потемкин, словно стараясь перебить давешнюю тупость запоздалой прозорливостью.
– А как к Гибралтару подберемся – пусть англичане в Индию через Северный океан ходят, – подхватила Екатерина. – Поостынут, с японцами подружатся. Это у них будет серьезный союзник…
Потемкин только тут заметил, что все еще держит смятый черновик царского письма.
Он расправил лист, поднес к лицу и еще раз пробежал.
– Посла нашего на Мальте принять не смогут – папы римского испугаются, – сказал князь. – Отказать побоятся – у нас теперь в Черном море флот. – он сверкнул глазом на царицу.
– Ну, ты бы как? – Екатерина стала вновь прохаживаться по кабинету.
– В большом откажем – посла не примем, – сказал Потемкин. – В малом уступим – капитанчика для Балтийской эскадры пришлем. Авось русские и не обидятся…
– Вот тут Очаков нам и не помешал бы! – вдохновенно добавила Екатерина. – Пока Волконский на "Святом Николае" до Мальты дойдет – ты как раз и… Ты уж постарайся. На Мальте понимают только один язык – морских флагов. Как только турки нам проливы отдадут…
– Ну уж, сразу и проливы…
– Так я тебя для чего к армии командирую?
Потемкин поднялся. Полный злобной похмельной энергии при входе в кабинет, теперь он стоял перед ней опохмеленный по всем правилам целительства. Ему не увидеть Великой России. Он просто уже не способен видеть дальше победы – после стольких побед. Требуется зрение поострее. А он… Он возьмет Очаков и поставит последнюю потемкинскую веху на границах любимой державы.