Мальтийский крест
Шрифт:
Светлейший с недавнего времени не находил в душе прежнего боевого задора. Так воин после ампутации ноги чует иногда в ступне ноющую боль.
Однако есть ли задор, нет ли – светлейший понимал: с турками пора кончать. Иначе насмарку все его таврические подвиги, Херсон и первый русский Черноморский флот.
Потемкин ждал последних напутствий, заранее морщась: голова после вчерашнего напоминала чугун с сырой картошкой. Раньше матушка избегала высокопарных слов, а просто говорила: "Давай-ка, Гриша".
"Очаков будет взят, не извольте беспокоиться, ваше величество, – подбирал он сухую ответную фразу. – К Рождеству Христову и возьмем. Интересно, как она Зубова напутствует? "Давай-ка, Платоша"? Не звучит", – думал Потемкин, глядя, как Екатерина грузно усаживается за столик. Крошечное бюро с откинутой крышкой работы Брамса едва вмещало чернильницу с песочницею и лист в одну четвертую. "Чтобы лишних бумаг не наваливалось", – поясняла царица.
На бюро лежал незапечатанный пакет.
Выйдя с утра в приемную залу, императрица сразу, поверх круговерти придворных, отметила: светлейший – в нервно-отрицательном духе. То есть бодрый и раздраженный.
– Возьми-ка, Гриша, почитай, – ласково сказала Екатерина, взяла с бюро и протянула ему пакет.
Она подперла голову рукою и тихо глядела на поседевшего князя. "Все красивый, – грустно думала она. – Хоть и кривой на один глаз…"
– Мальта? – удивился Потемкин, пробежав первые строки.
"Даже крошки бисквитные не смахнула, – неприязненно думал он. – Письмо писала за кофе, часов около шести. Вечно в такую рань ее на идеи развозит. На кофе не пригласит, хоть ты накануне ее до истерики долюби".
– Так, – сказал он, мучительно пытаясь вникнуть в смысл документа.
"За каким мне эта Мальта перед отъездом? – вертелось в голове. – Очаков – вот о чем думать".
– Да ты куда улетел-то? – спросила Екатерина.
– Матушка, на кой хрен мы просим у них капитана? – встрепенулся Потемкин. – Тоже мне наставник! Посла им всучить, этого… Волконского – я еще понимаю. Хотя Ушакова туда с эскадрой, а не посла с картиною!
– Да они посла-то ведь не примут, Гриша, – сказала Екатерина. – Посол православного двора при католическом ордене – ты соображаешь?
Потемкин потряс головою – похмельный туман со вчерашнего никак не хотел рассеиваться.
"И как это Безбородько2 с похмелья указы выдумывать умудряется? – думал князь. – Пьет как лошадь, потом девок тройку пропустит, потом с утра – шлеп! – ноту его величеству королю шведскому".
Потемкин вспомнил вчерашних сестричек-турчанок, сервированных Безбородькой под слоем крема на огромном майсенском блюде.
"Торт "Босфор и Дарданеллы!" – объявил Безбородько. – России требуется прямой проход!"
Турчанки на блюде хлопали глазами
"Босфор был не так живописен, как Дарданеллы", – смутно припомнил князь.
– Да за каким бесом нам эта Мальта, матушка? – Потемкин выпростал из мысленного кавардака единственный вопрос, хоть как-то относящийся к делу. И обвел мутным глазом кабинет – нет ли где бутылочки портеру. Он об настоящем деле думает, а она все только кружева плетет. А ведь была – боец! Стареет.
Екатерина позвонила.
– Портеру, – коротко сказала она камер-лакею. – Гриша, – она повернулась к Потемкину, – да ты газеты французские давно ли читал?
Потемкин жалобно поглядел на свежую Екатерину, мозговые часики которой в утренние минуты всегда поражали точностью хода.
Лакей внес на подносе бутылку и при ней бокал.
Потемкин, не выдержав, шагнул навстречу и двинул прямо из горла и прямо в желудок, минуя бездарные глотательные паузы.
– Еще? – спросила Екатерина.
Потемкин взял лакея за лацкан, вытер губы.
– Каюсь, – сказал он.
– Что уж тут, – потупилась Екатерина, – не впервой…
– Что газет, говорю, французских не читал – каюсь.
– А! Значит, пришел в себя? Ну, добре, как говорит собутыльник твой Безбородько.
– И чего там с французами? – оживился князь. – Постой, а что-то мне из Варшавы покойный Браницкий… уподобь, Господи, его беспокойную душу… э-э… успокой, Господи, его бесподобную… – Потемкин не докрестился и махнул рукой. – Ну-ка, ну-ка! У них же там какие-то поместья… У Мальтийского ордена, говорю, в Польше…
– Острог называется, – подбодрила Екатерина. – Ну-ну?
– И католиков у тебя теперь под рукою в новых польских землях, я чай, мильенов пять.
– Ну, не пять.
– И поляки с французами подружились, как польку Людовику сосватали. А у Людовика крестьяне бунтуют, казна пустая. Ну и чего? – с разгону остановил сам себя Потемкин.
– Может, все-таки еще?
– Да нет, лучше сяду. Позволите, ваше величество?
– Да уж лучше, чем лежа. А то ты в последнее время…
– Да все самое интересное мы ведь с тобой лежа-то и придумали! – брякнул князь.
Екатерина вспыхнула.
– Ты так думаешь? – сказала она.
– Да я не то имел, – нехотя поправился Потемкин, ни капли не смутившись.
– Отчего ж? – перебила царица. – Стара стала?
"Все мысли читает, дьявол!" – Потемкин покраснел.
– Катя! – князь вскочил так, что дубовое кресло с грохотом перевернулось на спинку и по полу покатились деревянные маковки, венчавшие резное изголовье. – Да что ты, Бог с тобой!
– Сиди уж. – Екатерина в восхищении поглядела на кресельную руину. – Да-а. Как же я от тебя родить-то не умудрилась?