Маледикт
Шрифт:
— Враки, — выдохнул мальчишка.
— Я всего лишь не желаю швырять луны на ветер. Лучше бы ты купил на них еду.
— Прекрати говорить о еде, — внезапно охрипшим голосом произнес мальчик.
Пожалев о своих словах, Джилли просунул в дверную щель второй тост.
— Я отвезу тебя в Ластрест, если хочешь. Только ты убедишься, что я говорю правду.
В ответ мальчик не вымолвил ни слова. Внезапно в душе Джилли поднялась волна жалости — перед юношей открывались две возможности, одна хуже другой: голод или рабство. Стоило ли удивляться его грубости?
— Оставайся у нас, — предложил
— Я не шлюха. — Мальчик перешел на едва различимый шепот. Неужели с его губ сорвалось какое-то имя? «Янус»?
— Я распоряжусь, чтобы заложили коляску Ворнатти. Она доставит тебя в Ластрест быстрее, чем дилижанс или верховая лошадь, и ты убедишься, что я сказал тебе чистую правду. А потом ты в ней же вернешься сюда.
— Нет, — возразил мальчик.
— Куда тебе идти? — продолжал Джилли. — Даже если я заплачу тебе серебром, на долгую зиму его не хватит.
— Я сяду на корабль, — проговорил мальчик.
— Так ты за границу намерен плыть? Вслед за Ластом? — изумился Джилли. — У меня и лун столько не будет. И даже если ты доберешься до Итаруса — что тогда? Там холоднее, круглый год лежит снег, а за твой меч тебя попросту прикончат. Послушай, мальчик. Послушай! Ворнатти мечтает уничтожить Ласта. И в тебе он видит инструмент для возмездия.
Послышался прерывистый скрежет передвигаемой мебели, и спустя некоторое время юнец выскользнул в расширившуюся дверную щель. Его лицо под слоем грязи побледнело, руки дрожали от перенапряжения. Джилли сглотнул. Он забыл поразительный взгляд этих темных глаз — еще более темных по контрасту с белой кожей. Ворнатти сожрет его с потрохами. Обнаженный меч, что мальчик прижимал к боку, дернулся, словно уловив мысль Джилли. Прислонившись к стене, мальчик поднял на Джилли глаза и сказал:
— И все-таки ты по-прежнему должен мне луны.
— И на каком же основании? — спросил Джилли, обрадованный возможностью сменить тему. — Я ведь одалживаю тебе карету Ворнатти.
— Ты обещал мне достаточно денег, чтобы нанять лошадь, вне зависимости от того, собираюсь я ее нанимать или нет.
Джилли на миг задумался, с удивлением отметив, что даже после столь жестокого крушения надежд мальчик сохранил способность торговаться не хуже купца и дискутировать не хуже адвоката, — и вдруг рассмеялся, радуясь подобной живости ума. Потом сунул руку в карман, выудил три луны и вложил их в перепачканную руку.
Лицо мальчика озарила улыбка — не бледная и призрачная, как накануне вечером, но другая, неторопливо расцветшая в усмешку удовольствия.
— Вот это поучительно. Теперь я знаю, какова моя цена. Немного серебра, пища и туманный намек на возмездие. Надеюсь, хотя бы кормят здесь прилично.
У Джилли перехватило дыхание от прозвучавшей в голосе мальчика ненависти к самому себе. Не найдя других слов, Джилли просто сказал:
— Обычно у нас кормят отбивными из дичи, свежеиспеченным хлебом, молоком и яйцами.
Он попытался подхватить мальчишку под локоть, чтобы проводить к завтраку, но тот резко вырвался. Джилли махнул рукой в направлении коридора.
Оказавшись в столовой, мальчик удивленно округлил глаза: Джилли протянул ему тарелку,
— Вот, ешь. Если захочешь добавки, подойди к буфетному столу. Я сейчас.
Он рисковал, оставляя мальчика одного, но ведь еда в таком изобилии будет занимать его довольно долго, решил Джилли. В конце концов, сам он не убежал от Ворнатти в первое утро. А ведь барон предложил мальчишке гораздо больше, чем в свое время Джилли, — месть.
Барон Ворнатти только-только пробуждался в своем обычном ворчливом настроении. Не дав Джилли даже рта раскрыть, он принялся сыпать жалобами и приказаниями.
— У меня руки онемели, Джилли. Разотри, подай теплой воды и чаю погорячее: эта рыжая бестия опять выставила подносы в такую рань! Сегодня я хочу надеть свое золоченое платье, уже почти пора… — Он остановился на полуслове; недовольство в его тоне уступило место радостному предчувствию. — Мальчик, Джилли. Мальчик!
— Мальчик ест и, полагаю, будет занят этим еще некоторое время. Он совсем оголодал. — Джилли дернул за шнур колокольчика. Когда появилась Хрисанта, он потребовал горячего чаю и теплой воды для умывания. Камин едва теплился, и Джилли подбросил немного щепок, чтобы оживить пламя.
Потом он налил чай и омыл остатками теплой воды руки старого мерзавца, наблюдая, как скрюченные пальцы понемногу разгибаются. Джилли помог барону надеть клетчатый халат, подал домашние туфли и подбросил в камин очередное полено — оно занялось ярким пламенем. Как только с умыванием было покончено, барон отмахнулся от Джилли.
— Я хочу взглянуть на мальчика. Посмотреть, стоит ли он тех хлопот, которые принесет мне.
В столовой мальчик уже покончил с дегустацией блюд с жаровен и теперь расхаживал взад-вперед по комнате, временами останавливаясь и глядя из окна на неистовство ветра и снега. При появлении хозяина и слуги он мгновенно обернулся, готовый бежать.
— Ах, мальчик, подойди сюда, — донесся из глубины кресла-каталки голос Ворнатти. — Подойди и дай мне взглянуть на тебя.
Мальчик стал осторожно, по-кошачьи подкрадываться. Он помедлил, изучая потемневший от времени портрет, посеребренные морозом окна, узор на паркете, оглядел все еще пышущие теплом гравированные жаровни на буфетном столике. Мальчик давал понять, что повинуется лишь собственному настроению и если он в конце концов окажется перед Ворнатти — то лишь случайно. Однако перед бароном он стоял довольно смирно, слегка придерживая меч и ожидая, когда Ворнатти надоест разглядывать черты его лица.
— Сколько тебе лет, мальчик?
— Почти пятнадцать.
— Ты мал для своего возраста. И хрупок. Ты умеешь пользоваться этим оружием? — поинтересовался Ворнатти.
— В достаточной мере, чтобы ударить в спину, — отозвался мальчик.
Ворнатти захохотал, восхищенный дерзостью мальчишки, его смелым планом. По крайней мере, думал Джилли, дерзостью в столь миловидной форме.
— Не смейся надо мной, — выдавил мальчик.
— В твоих жилах много итарусинской крови, это точно, — проговорил Ворнатти. — Дело не только во внешности — в самом поведении, в твоей болезненной гордости. Не думаю, что ты обязан происхождением чему-то большему, чем обыкновенному для Развалин распутству шлюхи и матроса.