Маледикт
Шрифт:
Безмолвие дня разорвал дрожащий стон — плач терзаемого дерева; у Джилли перехватило дух: он пытался распознать в звуке тот, что не услышал во сне. Эхо выламываемой древесины — или сдвигаемого гроба? Наконец возобладал здравый смысл: его комната попросту находилась по соседству с узилищем мальчика. Джилли слышал всего-навсего попытки мальчишки найти выход из клетки. Он вскочил с кровати, перепрыгнув ступеньки, и торопливо отдернул шторы.
Пожилая женщина, исполнявшая обязанности экономки, уже закончила хлопотать по хозяйству. Дрова были уложены в очаге, но огонь еще не разведен; утренний чай и поджаристый хлебец на подносе совсем остыли. Джилли вздохнул.
Джилли одним глотком осушил чашку. Холодный и перестоявший чай вовсе не успокоил его нервы. В который раз Джилли подумал, не уволить ли Хрисанту. Он сделал бы это в мгновение ока, если бы не дурная репутация Ворнатти, не позволявшая нанять квалифицированную прислугу. Деревенские слуги боялись барона. Репутация для них была единственным достоянием — а о доме Ворнатти все время ходили злые сплетни. Юноше или девушке, что прежде работали у барона, везде отказывали. От этой мысли Джилли поежился: в конце концов, Ворнатти — старик, а он сам еще молод. Что ему придется делать, когда смерть все же возьмет верх над бароном?
Тем не менее скандалы хотя и затрудняли ведение хозяйства в доме, укрепляли его позиции при королевском дворе. Одной из не самых приятных обязанностей Джилли, когда Ворнатти соглашался отпустить его в город, было вынюхивать и подслушивать последние сплетни, едва зарождающийся шепот о том, чего никто еще не знал. Барон использовал собранную информацию, чтобы сохранять свой вес в политической игре. Обмен данными и внушительное наследство превращали Ворнатти из ненавидимого всеми, скрывающегося регента Итаруса в желанного гостя при дворе Антира.
Еще более протяжный, леденящий душу стон заставил Джилли вернуться мыслями к тому, чего он так старательно избегал. К мальчишке.
Ворнатти наверняка спал, все еще под действием элизии и алкоголя; так что Джилли самому предстояло позаботиться об удивительном госте. Он налил еще одну чашку чая и взял поднос. Прошлой ночью именно голод заставил мальчика сдаться. Наверняка он по-прежнему голоден.
Внутри комнаты все замерло. Джилли поставил поднос и прислушался. Ни звука. Он выудил ключ и осторожно вставил его в замочную скважину. Защелка неохотно подалась. Джилли толкнул дверь, но та не шелохнулась.
Тогда, навалившись на дверь, он принялся давить со всей своей недюжинной силой. Дверь приоткрылась на самую малость. Раздался душераздирающий скрежет сдвигаемой мебели. Джилли попытался вглядеться через образовавшуюся щель в темноту комнаты — и тут же отпрянул: из двери плавно высунулся, лениво блеснув, клинок.
— Так ты забаррикадировал дверь, — заключил Джилли.
— Узник тоже может оказывать сопротивление, — с тихой яростью в голосе произнес юноша.
Джилли сделал глубокий вдох; плечи его поднялись и опустились.
— А я тут тебе чаю с тостом принес. — Джилли не мог скрыть раздражения в голосе. За ночь он успел позабыть о несговорчивости и упрямстве мальчишки. Неужели он впрямь ожидал, что
— Не можешь же ты сидеть там вечно, — заметил Джилли. Он плавно опустился на покрытый изысканными изразцами пол и в ожидании ответа принялся водить указательным пальцем по лиственным, зеленым с золотом, узорам. Единственное, что тут может помочь, — терпение, думал Джилли. Нужно быть не менее терпеливым, чем с Ворнатти в приступе самых дурных капризов. И еще — осторожным. Джилли позаботился о том, чтобы оказаться вне досягаемости меча.
Из-за двери донесся едва слышный звук — жалобный животный стон изголодавшегося организма.
— Если не выйдешь, то проголодаешься еще сильнее. Ты слишком худ, чтобы позволять себе пропускать завтраки.
— Я проживу как минимум неделю на мышах, которых вы тут развели. Буду раскалывать им головы, выпивать кровь и жевать плоть. А потом, когда не останется мяса, начну грызть их хвосты и лапы. Так что, пожалуй, и две недели протяну без вашей помощи.
Джилли едва сдержал непрошеную улыбку: проявление такого упорства в мальчишке даже восхищало.
— И ты станешь тупить это лезвие о мышей? Не стоит. Давай выходи, — увещевал Джилли. — Выпей чаю с тостиком. Посмотрим, что старушка Хрисанта оставила нам в жаровнях. Нет никакой необходимости баррикадировать дверь.
— Я не знаю, кто ты и чего от меня хочешь, — возразил мальчик.
— Я всего лишь слуга, — отозвался Джилли с привычной горечью, которую вызывало в нем осознание этого факта. — Мне нужно только, чтобы ты вышел. Да ты и сам был не очень-то приветлив. У тебя что, нет ни имени, ни прошлого?
— Со слугой мне говорить не о чем, — отрезал юнец.
Джилли вздрогнул — колкость попала в цель, потом снова заглянул в дверную щель. Мальчишка сидел, втиснувшись между шкафом и прикроватной лесенкой, которая подпирала дверь.
Для пущей надежности он обвязал все сооружение сорванными со стен драпировками и едва-едва поместился в этой полутемной пещерке из ткани и дерева, дрожа от холода и голода. Из коридора, из-за спины Джилли, в комнату проникала тонкая полоска света.
Джилли молча просунул в щель один тост и, почувствовав, как мальчик взял еду, приготовился услышать недовольные высказывания по поводу того, что завтрак остыл. Только либо бравада юнца начала потихоньку убывать, либо его опыта не хватало, чтобы объединить в сознании понятия «хлеб» и «тепло». Мальчишка молча уплел тост за три больших укуса.
— Ты должен мне серебро.
— Неужели? — поддразнил его Джилли. — Значит, ты полагаешься на слово слуги?
— Ты обещал, — сказал мальчик.
— Да, — согласился Джилли. — Довольно лун, чтобы нанять лошадь до Ластреста. Только вряд ли тебе это поможет.
— Почему?
— На дворе зима, так что Ласт наверняка за границей, при итарусинском дворе. Таков уж его обычай. По официальной версии он вроде как жить не может безо льда и снега. На самом деле ни для кого не секрет, что Ласт посещает Итарус, только чтобы быть в курсе королевских интриг. Наверняка он оставил в поместье лишь нескольких слуг, остальных забрал с собой. Его не будет дома. — Джилли улыбнулся, с некоторым наслаждением наблюдая, как тело мальчика сжалось в еще более тугой клубок: не один он умел уязвлять словом. — Ты неправильно выбрал сезон охоты.