Мальчик с саблей
Шрифт:
Саоану хотелось опуститься на землю прямо там, где стоял. Но он смыл с рук пепел и кровь, оделся в чистое, достал из плетеного ларя томик Сервантеса и предупредил Маму, что вернется поздно.
Хижина колдуна стояла над деревней, на высокой гряде, уходящей дальше длинной косой в открытое море. Незаметная, но все-таки уже настоящая тропинка шла от дома кьонга по непроходимой чащобе, петляла по склонам Анъяра и приводила на другую гряду, так же воткнутую в море с противоположной стороны лагуны.
Дон Паулу заканчивал пропалывать неумело окученную грядку
– Сеньор Кихот мог быть анъяром, – убежденно говорил Саоан. – Он не боится испытания и не ждет награды. Но я не хотел бы оказаться на его месте. Это очень грустная история.
Колдун подставлял лицо закатным лучам, а дон Паулу украдкой разглядывал своего собеседника. Не толстый, но скорее рыхлый, с покатыми плечами и почти женской грудью, гипертрофированным подбородком, одутловатыми надбровными дугами, анъяр всё же не производил отталкивающего впечатления. Глубоко посаженные черные глаза смотрели пытливо и хитро, вопросы, тревожащие Саоана в вопросах веры, сделали бы честь иезуитским богословам, а авторитет молодого колдуна был на острове столь непоколебим, что без его поддержки паства дона Паулу не насчитала бы и одного человека.
Колдун говорил на неплохом испанском и вполне сносном португальском, уже несколько раз перечитал все книги из скромной библиотеки священника и с нетерпением ждал новых, которые время от времени привозил торговец Эухенио, сбежавший из Испании после падения республики. Когда японцы и американцы, наконец, покинули местные воды, баркас испанца стал появляться на Анъяре всё чаще. И даже Эухенио, исповедавшись и причастившись, перед отплытием к Таити или Тонге спешил к колдуну за спокойным морем.
Сейчас дон Паулу входил в возраст Христа, а Саоану едва исполнилось двадцать. За шесть лет, проведенных на Анъяре, священник настолько привык к постоянному присутствию колдуна в своем доме, что совсем запутался в себе. Ты ведь, по существу, мой главный враг на этом острове, размышлял дон Паулу. Почему же я так остро чувствую в тебе единственного друга? Почему я боюсь войти в твою хижину, а ты в моей весел и расслаблен? Что творится в твоей душе, молодой колдун, целующий распятие в воскресенье и режущий кур по субботам?
В этот раз дон Паулу обрадовал Саоана письмом, привезенным Эухенио с крупного соседнего острова, из обители францисканцев. Колдун уже давно просил узнать, как можно связаться с бывшим начальником французского гарнизона на Анъяре капитаном Апату. Гарнизон был расформирован в сорок седьмом, просуществовав всего год, задолго до появления на острове дона Паулу. Священник задействовал свои связи по линии церкви, и вот, через несколько месяцев, полковник Апату обнаружился в Бразилии, в должности начальника пехотной школы в окрестностях Сан-Паулу.
– Спасибо, падре, – сказал Саоан, аккуратно складывая и пряча листочек с почтовым
– Я не святой, – возразил дон Паулу.
А колдун непонятно добавил:
– Анъяры будут вам благодарны до последнего дня.
Дон Паулу пропустил это высказывание мимо ушей. В последнее время его интересовал не имеющий ничего общего с диалектами Французской Полинезии анъярский язык. На острове его понимали все, но употребляли редко, только в праздничных церемониях, в быту разговаривая на том же диалекте, что и все аборигены архипелага. Священник пришел к выводу, что анъярский играет роль латыни, и теперь добивался от колдуна подробностей, на что тот шел не всегда охотно.
– Саоан, а что такое «Анъяр»?
– Падре, вы спрашиваете о человеке, острове или вулкане? Или о чем-то еще?
Дон Паулу насупился. Не было вопроса, ответ на который не вносил бы еще большей неясности.
– Я – о слове. О слове «Анъяр».
Саоан посмотрел на священника с искренним удивлением.
– Падре, но просто слов – нет!
– А если я выйду вон на ту скалу над деревней и крикну, что есть мочи: «Анъяр!!!» – что ты подумаешь?
Саоан улыбнулся.
– Зачем предполагать – нужно спросить. Нам же снизу не видно, с кем вы разговариваете.
Дон Паулу разочарованно вздохнул.
– Тогда что такое Анъяр – человек, остров и вулкан?
Саоан сосредоточился. Нахмурился, зашевелил губами, что-то проговаривая и повторяя.
– «А» – это живой человек, – неуверенно начал он. – «Аы» – это остров, «аа» – душа. «Нъяр» – дым, который тает в вечернем небе…
– Именно тает? И в вечернем? – перебил дон Паулу, думая, что колдуна начало немного заносить.
– Да, вот такой! – Саоан посмотрел куда-то за спину священнику.
Дон Паулу обернулся и замер, боясь неосторожным движением развеять пойманную картину. Из темного косого жерла Анъяра, уже неразличимого в подступающей темноте, поднимался сказочным джинном тускло-сизый пар. Много выше солнце зацепляло расползающийся столб последними лучами, окрашивая тяжелые клубы в розовые и малиновые тона, а еще выше, там, где небо из лазурного вдруг оборачивалось темно-синим, дымная пелена истончалась и растворялась среди зарождающихся звезд невесомой фатой. Вулкан просыпался.
– Для дыма есть еще много слов, – как ни в чем не бывало продолжил Саоан. – «Нъяр» – такой, как сейчас. Дальше? «Ньяр» – это тело человека, уже покинутое душой…
Дон Паулу разжег масляный фонарь над крыльцом, и в неровном золотом свете стал, как всегда, записывать крошечными корявыми буковками в потрепанный блокнот слова молодого колдуна.
Когда ударило, люди спали. Весь Анъяр, как животное, испуганное неумелой лаской, шарахнулся в сторону. С музыкальным треском лопнули бамбуковые стрехи. Погас огонь в лампаде. Священник, схватив сутану в охапку, выбежал под открытое небо. Половины неба не было – черный пепел, нависший над склонами вулкана, озарялся огненными выплесками – будто в нефть примешивали кровь.