Мальчик с гусями
Шрифт:
В детстве любила Наташа смотреть с моста в воду. И сейчас стала она на мосту, облокотившись о перила. А вода текла. И наплывали слезы на глаза студентки Наташи. Осторожно, как отличница высушивает в тетради малую кляксу промокашкой, Наташа прижимала к своим глазам душистый платочек.
С детства, будучи единственной дочерью и, как говорят, способным ребенком, Наташа жила по закону - третий лишний, применяя его достаточно широко, вследствие чего не желала быть даже второй - только первой.
Мальчишки под перилами рыбу ловили. Мост
ЗДРАВСТВУЙТЕ, МИЛАЯ БАРЫШНЯ
(Дополнение к седьмой главе)
На кухне Яков Ильич с Марией Степановной пили чай. Они сидели друг против друга, разглядывали узор на клеенке и говорили, смущаясь и чуть дыша.
– Все знают, что наши творог и сметана самые вкусные в области, говорила Мария Степановна.
– Пейте, Яков Ильич, малина выгоняет из организма сырость. Ну, прямо все знают. Детские учреждения, больницы, санатории просят у руководства именно нашу продукцию. А на комбинате всё смешивают и обезличивают...
– Да, - говорил Яков Ильич.
– Неправильно это. Если наша автобаза находится в бездорожном районе, нам и запасных частей нужно больше давать, а нам дают из расчета на асфальтовые покрытия. Не хотите ли макароны по-флотски? Мы до чего дошли - машина из рейса возвращается, мы с нее деталь дефицитную свинчиваем и на другую машину ставим - так вот и ездим.
– Здравствуйте, - сказала Наташа сухо. Поправила прическу, глядя в зеркало над умывальником, чтобы показать свое безразличие к происходящему.
Яков Ильич и Мария Степановна вскочили из-за стола.
– Моя дочка Наташа, - радостно сказал Яков Ильич.
"Поглупел, - подумала Наташа.
– Будто она не знает, кто я. Ишь вырядилась, как купчиха. И почему таких шалей в продаже нет?.."
– Наташенька, - смутившись, сказала Мария Степановна.
– Ах, как выросла! Ах, какая красавица!.. Не хочешь ли чаю с дороги, с вареньем малиновым?.. Ах, остыл, наверное. Я сейчас подогрею.
– Мария Степановна с опаской поглядела на двухконфорочную бензиновую плиту.
– У вас такая страшная техника...
Яков Ильич бросился плиту распаливать, приговаривая:
– Сейчас, дочка. Я макароны по-флотски сейчас разогрею. Остыли...
– Не беспокойтесь, - холодно сказала Наташа.
– Мне ничего не нужно... Мне ничего не нужно, - повторила она.
– И вообще...
– Что вообще?
– тихо спросил Яков Ильич.
Не увидев в отцовских глазах даже отдаленного намека на ту, Петрушкину радость, Наташа, как говорят, констатировала: "Он всю жизнь притворялся, что любит меня".
– И вообще, я пойду погуляю, - сказала она.
Отнесла сумку в свою комнату, поклонилась многозначительно и вышла.
– Эх, дети...
– услышала она, закрывая дверь. Это сказал отец.
Мария Степановна мягко запротестовала:
– Ничего,
Наташе хотелось плакать. Тут еще кот Василий попался ей под ноги. Посмотрел на нее непочтительно, пренебрежительно, даже нагло и заорал:
– Умру - не забуду!
– И полез на высокую березу.
Тут еще хулиган Витя - Консервная банка захохотал. Он сидел на заборе с громадной рогаткой, которую на Наташиных глазах зарядил зеленым яблоком, и в нее прицелился. Под забором в крапиве стояли гуси.
– Я тебе уши нарву!
– погрозила Наташа.
Гуси загоготали, зашипели, двинулись на нее.
– Руки вверх!
– сказал хулиган Витя. Но стрелять не стал, побил яблоко о забор и принялся из него сок высасывать, наверно, такой кислый, что у Наташи скулы свело и по всему организму прошла дрожь.
– Как тебя земля держит?
– спросила Наташа.
– А я на заборе, - объяснил хулиган Витя.
Разноцветные дома поглядывали на Наташу с холмов и пригорков, а также угоров и косогоров. И сараи. И сараюшки. Они как бы приглашали ее зайти, заглянуть, приобщиться. Но она торопилась, одинокая и замкнутая в себе.
Наташа перешла мост, поднялась по тропинке на косогор, где росли сосны. Она хотела пойти на Девушкину гору, чтобы посидеть там и погрустить на скамейке, но почему-то раздумала и, прислонясь спиной к сосне, стала глядеть на реку.
"Наверно, меня хорошо видно с моста, - подумала она мимолетно. Наверное, я в белых брюках и желтой блузке-безрукавке красиво смотрюсь возле сосны. Как у художника Дейнеки".
Чувствовала себя Наташа очень одиноко. Она бы ни за что не созналась, но чувство одиночества, этакой отринутости, доставляло ей щемящее наслаждение, - оно как бы поднимало ее над всем миром.
"Наверно, у той сосны я буду выглядеть еще эффектнее. Там мох серебристей и сама сосна ярче".
Река сверху казалась чернильно-синей. Мост розовым. Песок желтым в сиреневых тенях. Ольха была густо-зеленой, почти что черной. "Как у художника Гогена, - подумала Наташа.
– Только орхидей не хватает. Да и откуда у нас орхидеи? Цветы у нас мелкие, даже не цветы, а нелепость. Одним словом, полевые". От этой мысли она почувствовала себя еще более одинокой. Приготовилась эффектно заплакать, запрокинув голову и глядя в небо, но тут услышала слова:
– Здравствуйте, милая барышня. Скажите, пожалуйста, как мне пройти на кладбище?
Наташа остроумно съязвила, сказав:
– Неужели вам уже приспела пора?
– Повернулась, чтобы, окинув спрашивающего этаким уничтожающим взглядом, добавить: "Действительно, пора, мой друг, пора".
Перед ней стоял мусье Александр, который, если вы помните, приехал в Горбы на французском автомобиле.
– Извините, милая барышня, я хочу справиться, как мне пройти на кладбище.
Наташа сразу смекнула, что перед ней либо артист МХАТа, либо иностранец.