Мальчик как мальчик

Егоров Александр Альбертович

– Дубльве? – повторил Иван.

Трое с повышенной любезностью пожали друг другу руки. W. присел на краешек скамьи – но как-то очень точно между поэтом и редактором. И оказался на голову выше обоих.

– Я в Москве недавно, – заявил он. – Буквально… последним поездом.

Иван с беспокойством оглянулся. Поезд, похоже, и вправду был последним. Вот уже лишних пять минут на станции царила тишина.

– И вот, вы знаете, сразу… с корабля на бал… в белом плаще с алым подбоем… – гость словно забыл, о чем хотел сказать. –

Да: вот. Книга. Меня интересует книга одного вашего автора.

– Но чем же мы могли бы… – начал Берлиоз.

– Могли бы. И даже очень могли бы. И вот именно вы – могли бы! – вскричал профессор. – Вы могли бы пресечь это безобразие. Вы, как редактор! Своими острыми ножницами! Да-да, любезнейший Михаил Александрович!

Иван Бездомный вновь ощутил легкое беспокойство. Берлиоз же взволновался и того больше. Откуда гость мог его знать столь коротко? Фигурой он был непубличной. В сценарии значилось: «редактор во втором по значению издательском доме». С первым по значению мы заключили рекламный контракт, поэтому его упоминать не следовало.

– Меркурий во втором доме… – забормотал меж тем загадочный W. – Луна взошла… сто тысяч на баннеры… SMM… наружка… тридцать процентов откат… откат спишем, так и быть… но вот что, – он вдруг сделался суров. – Я проплачиваю рекламу серии не для того, чтобы вы выпускали в свет гнусные пасквили на мою фирму.

– О чем вы, профессор? – спросил осторожный Берлиоз, который, впрочем, уже начал догадываться. – Я не занимаюсь коммерческой стороной вопро…

– И не нужно, – перебил Воланд. – Зато вы лично знаете этого… Мастера. Ведь вы его знаете?

– Не имею чести… – начал было Берлиоз, но осекся, убоявшись горящего взора W. – а тот даже головой замотал:

– Не лгите мне! Ох, не лгите!

Берлиоз молчал. Вот так, молчаливо он признал старшинство страшного гостя. Казалось, тому способствует и блеск перстня, неведомо как оказавшегося у того на пальце – со здоровенным алмазом, рассыпавшим вокруг искры. Иван Бездомный мог бы поклясться, что минутой раньше никакого алмаза не было.

А W. произнес глухо и со значением:

– Вы остановите допечатки «Алого Подбоя». Немедленно. Сейчас. Если не ошибаюсь, роман до сей поры в продаже? Отпечатано сто тысяч? Так вот: весь тираж изъять и уничтожить. Далее, вы обеспечите мне встречу с автором.

– «Алый Подбой» экранизируется, – напомнил несчастный Берлиоз. – Сегодня вечером закрытый показ в галерее Гельмгольца. Презентация фильма. Фуршет.

– Превосходно, – отозвался профессор. – Вот и поговорим… на фуршете. За кубком старого доброго фалернского… ха-ха.

Берлиоз поежился.

– Но это все равно какая-то ошибка, – сказал он. – Мастер – наш брэндовый автор. Следующий роман уже анонсирован… контракт действует… кроме всего прочего, мы заплатим неустойку…

– Мой с ним контракт тоже действует, – еще глуше сказал Воланд. – И это будет

значительно более серьезная неустойка.

Бездомный поэт ловил каждое слово. Выражения вроде «отпечатано сто тысяч» или «брэндовый автор» заставляли его сердце биться чаще. Он сжимал кулаки, лицо его вспыхнуло багровыми пятнами.

– Я должен посоветоваться с руководством, – выдавил из себя Берлиоз.

– Я – руководство, – отвечал профессор. – Притом самое важное, какое только бывает. И даже не надейтесь поменяться со мной местами в финале.

Поэт так и обмер. Воланд обернулся к нему:

– Вы его не слушайте, Иван Николаевич. Слушайте себя. С вами, может быть, сейчас самое важное в жизни происходит, а вы не замечаете.

Бездомный прикрыл глаза. И не заметил, как его редактор поднимается со скамьи, глядя прямо перед собой.

– Прошу прощения. Мой поезд, – проговорил Берлиоз механическим голосом.

И точно: запоздалый поезд уже громыхал в тоннеле. Зрители даже ощутили движение воздуха – или это им только показалось?

– Я провожу, – любезно сказал W. – Это и мой поезд тоже.

Почти под руку, но очевидно очень далекие друг от друга, двое скрылись в ближайшей арке. Иван остался сидеть, зажмурившись.

В следующее мгновение что-то произошло: поезд бешено загудел и, не сбавляя хода, пронесся мимо платформы – только цепочка огней промелькнула слева направо, – и одновременно с этим раздался человеческий вопль и еще один звук, такой звук, будто где-то лопнула басовая рояльная струна. Один из лунных фонарей вдруг лопнул, и осколки посыпались на пол. Тогда Иван Бездомный поднял глаза.

Некий круглый предмет медленно выкатился из арки. Он светился фосфорическим светом, мягко и укоризненно.

Это была отрезанная голова Берлиоза.

Иван вскрикнул и вскочил. Немедленно вслед за этим фонари погасли, и наступило полное затемнение. Только языки пламени вырывались из-за арок, будто пронесшийся поезд оставил за собой след из горящей нефти. Было видно, как длинная щуплая фигурка мечется по платформе, не зная, что предпринять; гул поезда, против ожидания, не стихал, а висел в воздухе, висел – и вдруг оборвался.

Фигура бездомного поэта возникла в световом луче.

– Профессор, – произнес Иван. – Где вы?

Свет погас. В зале перешептывались.

В абсолютной темноте прошло с полминуты. Потом стало светлее, словно после тяжелой ночи наконец наступило утро; лунные фонари разгорелись в полную силу, сполохи пламени, напротив, куда-то делись. Ничего нехорошего больше не было в «Красных Воротах», и даже буква «М» приняла обычный вид. Вот какой-то человек из массовки будто бы спустился с эскалатора, и поспешил, и скрылся под аркой; другой спустился следом и тоже поспешил.

Третьим был милиционер. Он не торопясь подошел к лежавшему на лавке человеку. Ткнул черной дубинкой.