Мальбом: Хоррор-цикл
Шрифт:
В залу вступили слуги; управляющий склонился к госпоже Граган и шепотом осведомился, «когда ему унести господина».
– Подите вон!
– та ударила ладонью по скатерти.
– Когда мы закончим, вас позовут. Обслужите его.
Управляющий поклонился и щелкнул пальцами. Его подручные мгновенно наполнили тарелку Грагана.
– Его будут кормить с ложечки?
– жалобным голосом спросила Сибилла.
– Ему дадут одну, понарошку. Как будто он ест.
– А почему у него горло зашито?
Госпожа Граган
– Потому что пришлось вынимать... то, что туда положил Чокин Хазард.
– Лимон?
– Да, лимон.
– Значит, лимоны есть нельзя?
– Почему же нельзя?
– Но их ведь приносит Чокин Хазард.
Госпожа Граган мучительно улыбнулась:
– Не говори глупостей. Он может принести все, что угодно. Что же теперь - голодать?
Сибилла погрузила ложку в суп, быстро посмотрела на безмолвного Грагана, зажмурилась и проглотила бульон.
Управляющий, по мере возможности отводя глаза, вставил другую ложку в полуоткрытый рот господина и осторожно вывалил содержимое внутрь.
– Гущу кладите, - предупредила вдова.
– Жидкое выльется.
Управляющий отважился:
– Госпожа, прошу простить меня, но я слышал краем уха, что...
– Пять!
– отрезала госпожа Граган.
Ей следовало осадить зарвавшегося лакея, но в то же время она гордилась своей предприимчивостью и считала, что очень ловко взяла в оборот Секретаря. Она заплатила всего ничего, и ей скостили целый месяц - максимальный дозволенный срок.
Изо рта Грагана вытекла струйка.
– Оботрите ему губы!
– приказала госпожа Граган.
Лакей взял салфетку двумя пальцами и промокнул хозяину рот.
– Сибилла, ешь!
– внимание вдовы вновь переключилось на Сибиллу.
– Все должно быть съедено до донышка. Потом ты пойдешь гулять с отцом.
Сибилла, хорошо знавшая, чем чреват материнский гнев, принялась хлебать остывающий суп.
– Как - гулять?
– спросила она чуть погодя.
Госпожа Граган чинно намазывала на хлеб паштет.
– Очень просто. Побудешь с ним во дворе. Займешься своими играми, а он посидит в шезлонге. На солнышке, - она с усилием сглотнула подступивший ком.
Сибилла снова перестала есть и опустила голову.
– Мама, мне противно, - прошептала она.
Та, против ожидания, не рассердилась.
– Так и должно быть, доча. Мы просто закаляемся, как моржи... в ледяных водах смерти. Ты понимаешь меня?
Сибилла ответила отрицательно.
– Мы жалеем не душу, а тело, - госпожа Граган сочла возможным популярно изложить дух и букву Ритуального Уложения.
– Мы горюем не о том, о чем надо, мы печалимся о тленном, потому что главного не увидишь глазами.
– Тон ее невольно стал торжественным.
– И это отравляет нам жизнь, мы болеем, раскисаем и не справляемся со своими обязанностями. Ведь папе сейчас хорошо. Где
– На небе, - быстро ответила Сибилла.
– Правильно, на небе. И ему хорошо, он принят Богом. Так о чем же нам горевать? А мы скорбим. Поэтому государство издает специальные законы, чтобы выучить нас... выучить нас... не расстраиваться. Это как прививка от горя. Тебе ведь делали прививку?
– Это больно, - поежилась Сибилла.
– Зато на всю жизнь. Чувствительно, конечно, - согласилась госпожа Граган, - но больно большей частью от страха. А так, если разобраться, будто комарик ужалил.
Грагана вынесли на солнцепек и усадили в шезлонг, снабдив юбилейной тростью и понурой панамой капустного вида. Слуги со всей подобающей случаю осторожностью спросили, не лучше ли будет поместить господина в тень, но госпожа Граган категорически настояла на яркой песчаной проплешине. Те только перемигнулись, так как им было ясно, что в намерения госпожи входит скорейшее разложение тела, которое позволит сгладить недостачу сроком в купленный месяц.
Закусывая в людской, садовник предсказывал, что, как только распад зайдет достаточно далеко, хозяйка сразу явится по его Душу.
– Потребует щелока - да ради Бога, у меня все наготове, - похвалялся садовник, сворачивая голову вяленой рыбе.
– И щелок, слава Богу, есть, и много еще чего. Чтоб спрыснуть для верности, когда уж следов не сыскать.
– Мигом кости-то попрут, - заметила на это кухарка.
– Известное дело, - кивнул садовник и выгнул рыбу в дугу.
– Разъест и кости, коли прикажут. Хорошо бы подержать его ночку-другую в компосте.
...Пока шел этот разговор, Сибилла раскачивалась на качелях; она взлетала вверх, все выше и дальше, стараясь не смотреть на развалившегося в шезлонге Грагана. Потом она увлеклась, погналась за бабочкой и, отбежав чересчур далеко, вдруг замерла, спохватившись, как прежде бывало: ведь папа все видит. Но Граган нисколько не возражал, чтобы она убежала и дальше - за ограду, на проезжую часть, и даже совсем далеко, покуда не попала бы милостью самосвала в те самые пределы, где вновь оказалась бы под его бдительным и любящим контролем, то есть ближе, и уже навсегда.
Сибилла нерешительно приблизилась к отцу и какое-то время стояла, прислушиваясь.
– Чокин Хазард, - позвала она очень тихо, готовая в любую секунду пуститься наутек.
– Чокин Хазард, ты там?
Граган сидел, оттопырив заледеневшую губу и созерцая чуть вспученный живот.
– Мама!
– закричала Сибилла.
– Что тебе?
– отозвался из-за полуприкрытого, как папины глаза, окна недовольный голос госпожи Граган.
– Я легла отдохнуть, что ты хочешь от меня?
– Я хочу в дом. Здесь плохо пахнет.