Малая Глуша
Шрифт:
В темно-глянцевой листве черешни возились местные птицы, которых Инна не знала.
– Я не представляю себе, – сказал он вдруг. – Просто не представляю. Это место. Ну то, которое…
– Не надо об этом, – сказала Инна быстро.
– Ладно. Не надо.
Хозяйка подошла с большим глиняным кувшином, на стенках его выступила темная роса.
– Нам нельзя, – сказал он. – Вы же знаете. Пить нельзя.
Ему не хотелось обижать хозяйку, и он боялся, что Инна опять будет злиться, но пить местную воду
– Да-да. – Она присела на лавку, подперла голову крупной рукой и сочувственно на них посмотрела. – Я знаю. Умыться хотите? Умыться можно.
Тут только он заметил, что через другую ее руку перекинута чистейшая, сложенная вдвое холстина.
– Я не знаю, – сказал он неуверенно. – Руки разве помыть… – Ему не хотелось обижать приветливую хозяйку.
– Нет, – тут же ответила Инна.
Он поднялся и протянул руки, чтобы хозяйка полила на них из кувшина. Вода была холодная, и это оказалось неожиданно приятно.
– Как же вы тут живете? – спросил он сочувственно.
– Вот так и живем, – сказала она певуче. – Все сами.
– Что же, те, кто приходит из-за реки, они… никогда не помогают? Не оставляют тут, ну вещей или…
– Что вы, – сказала она. – Обычно всегда приходят налегке. Она исключение. – Женщина кивнула на Инну, которая сидела, не прислушиваясь к разговору, ее четкий чистый профиль ясно вырисовывался на фоне черешни.
– А как же?.. – Он вспомнил, как его втолкнули в лодку бабы Малой Глуши. – Как же они обходятся? Если здесь нельзя ни есть, ни пить…
– Так и обходятся, – сказала она спокойно. – Потерпят и привыкают. Главное – перетерпеть вначале. Только, – она лукаво усмехнулась, – это она вам сказала, что тут нельзя есть и пить? Ее обманули. Это суеверие.
– Что?
– От здешней еды нет вреда, – сказала хозяйка. – Наоборот. Она открывает глаза. Человек возвращается к себе и видит то, чего раньше не видел. Если, конечно, возвращается. Но это очень тяжело, потому что такое трудно вынести. Немногие могут. Потому и пошел слух, что – нельзя.
– Мне как-то не улыбается видеть то, чего никто не видит, – сказал он. – Я, кажется, догадываюсь, что из этого может получиться. А песьеголовые правда людей едят?
– Кто это может знать? – пожала она плечами. – Они уводят их к себе, ну а что там с ними делают…
– Отсюда можно не вернуться?
– Можно.
– Почему?
Инна беспокойно пошевелилась. Ей не нравилось, что он так долго разговаривает с хозяйкой. Она боялась, что хозяйка рассердится и они не получат проводника.
– По разным причинам, – сказала хозяйка. – Иногда все совсем просто. Многим тут просто нравится.
– Нравится?
– Да. Здесь время идет по-другому. Можно найти себе такое вот место, – она кивком показала на пряничный домик, – и жить в свое удовольствие. Можно путешествовать.
Он подумал.
– Вы так и остались тут? – тихо спросил он. – Пришли и остались?
Она с улыбкой покачала головой и приложила палец к губам, он так и не понял, было ли это подтверждением или просто нежеланием говорить на такую тему. Инна встала и торопливо подошла к ним. «Боится, что я скажу что-нибудь не то».
– Все хорошо, – сказала хозяйка. – Вы не волнуйтесь. Отдохните пока. Спать вам можно? Я постелю вам одеяло тут, под черешней. Хотите?
Он поглядел на Инну, та пожала плечами. Отказаться она боялась, чтобы не рассердить хозяйку, и спать, кажется, тоже боялась.
Солнечные зайчики прыгали меж листвой черешни и меж тенями от листвы на траве.
– Неплохо было бы, – сказал он виновато. – А вы разбудите нас, когда ваш муж вернется?
– Да. – Хозяйка улыбнулась, повернулась и пошла к дому, крупная, бедра распирали холщовую юбку. Такая фигура, не модельная, но очень женственная.
Инна вновь присела на край лавки и стала чертить пальцем по столешнице.
– Она не говорит, куда он ушел, – заметил он. – А вы думаете – куда?
Она ответила, не поднимая головы:
– Не знаю, может, еще кого-то провожает.
– Думаете, так уж много народу приходит из-за реки?
– Думаете, мы одни такие? – тут же ответила она.
С момента их встречи она успела очень измениться. Стала суше, жестче. И больше не говорила о себе. Вообще не говорила на посторонние темы. Наверное, он тоже изменился, только сам не замечает этого. А она видит. Наверное.
– Все гадаю, тот, с «Нахимова»… У него получилось?
– Не хочу этого знать, – сказала она быстро.
Вернулась хозяйка, под мышкой она несла огромное свернутое лоскутное одеяло, раскатала его на траве, улыбнулась им и вновь пошла к дому.
Он вдруг почувствовал, что голова у него стала тяжелая, а глаза закрываются сами.
Солнце било сквозь листву черешни, лучи стояли вертикально, и в них плясала едва заметная мошкара.
– Спать-то здесь можно? – спросил он. – Не знаете?
Инна пожала плечами.
С другой стороны, подумал он, если хозяйка права, что и голод, и жажда здесь – просто память тела, а не потребность, то и сон, наверное, такая же память, но до чего же чертовски сильная память!
– Я не хочу спать, – сказала вдруг Инна. – Вы спите, а я так… Посижу.
Он с благодарностью посмотрел на нее.
– Правда?
– Правда.
Может, подумал он, она старается показаться лучше меня? Надеется, что ее старание заметят и оценят? Но ему уже было все равно. Если она хочет выиграть на моем фоне, пусть. В этом мире нет логики, она рискует.