Малая Глуша
Шрифт:
Она погладила его по руке.
– Когда мы шли сюда, – задумчиво сказал он, – я видел много птиц. Даже выводок зимородков.
– О чем ты говоришь, Женька?
– Ты права. Это так, ерунда.
Он вдруг вспомнил Инну и как она смотрит искоса, сама точно птица. Она же старше меня, подумал он, на целых пять лет старше. Впрочем, когда мы с Риткой встретились, она тоже была старше, на год всего, но старше. Это теперь она… Здесь нет времени.
Не буду думать про Инну, она – сама по себе. Я – сам по себе.
– Женька, – сказала она. – Я так тебя люблю. Вот когда
– Да, – сказал он тихо.
– Ты знаешь, вообще-то тут ничего. Но если ты хочешь… Главное, чтобы вместе с тобой.
– Да.
– А потом мы все равно вернемся, вместе, да?
– Да.
Она вскочила со скамейки, обняла его с такой силой, что у него затрещали позвонки, прижалась лбом к его лбу, отстранилась.
За пределами нависающей над ними крыши грибка падал тихий косой дождь.
– Нет, правда здорово, – сказала она. – Ты молодец, что пришел! А мы где будем жить? У моих?
– Мы купим домик с садиком. Честное слово. Такой белый домик, и голубые… кажется, наличники это называется, и посадим розы, и будем вечером сидеть на веранде и пить чай.
И я куплю телескоп, подумал он, и буду по ночам смотреть на небо, только песьеголовый сказал, что это все одна иллюзия, зря я не расспросил его подробней. Хотя, быть может, он все равно не сказал бы правды. Тут все врут.
– Женька, – сказала она неуверенно, – по-моему, это какая-то ерунда. Я совершенно не хочу копаться в земле. Что-то ты себе опять придумал, как тогда, когда решил ни с того ни с сего во Владик. Ну, чем тебе у нас было плохо?
– У нас было хорошо, – сказал он.
Ладно, это неважно. Это мы как-нибудь потом разберемся. Это здесь она такая. За Рекой будет по-другому. А если к ней вернется память и она меня возненавидит? А если она вспомнит, как все было? Это неважно, повторил он себе, пускай ненавидит, пускай не прощает, только бы была. Этого достаточно.
– Идем, – сказал он. – Все. Пошли.
– Прямо сейчас? – Она, кажется, растерялась.
– Прямо сейчас.
– Но я… так сразу? Я как-то…
– Просто идем.
– Хорошо. – Она оправила ладонями юбку, высунулась под дождь и смешно потрясла головой. – Идем. Ты прав. Посиди, я сейчас.
– Куда ты?
– Ерунда, сейчас вернусь. И пойдем. Как здорово, что ты пришел, Женька. Как здорово.
Со временем здесь творятся непонятные штуки, и он боялся ее отпустить. Поэтому он тоже встал, шагнул под дождь и взял ее за локоть.
– Нет, – сказал он. – Пойдем сейчас.
Ей же не нужно ничего брать? Отсюда и нельзя ничего брать… Вещи? Одежда? Ерунда. Надо просто взяться за руки и идти.
– Не будь таким занудой, Женька. – Она вырвалась, капли дождя блестели у нее в волосах. – Вот ты всегда так, я же помню. Ну погоди, вот тут, ну будь хорошим. А я правда сейчас. Мне надо Лильке…
Она побежала к подъезду, подняв ладони над головой, чтобы не капал дождь.
Он сделал несколько шагов ей вслед. Старухи у подъезда уже не было, под дождем мокла табуретка с полукруглым отверстием посредине.
Он вернулся под грибок и сел. Дождь иссяк до висевшей в воздухе мелкой
Наверное, Инна была права, подумал он, не надо загадывать, что будет дальше, здесь каждое действие влечет за собой другое, выбор – это привилегия живых. Интересно, что она сейчас делает? Кормит своего Юрку мандаринами? Она, наверное, так же приезжала к нему в летний лагерь, фрукты везла, пироги… Ей повезло, что он уже большой, хотя «повезло» в этом смысле – странное слово. Я вот не могу даже увидеть малыша. А если бы мог? Нет, вот об этом как раз лучше не думать.
Тучи разошлись, и он увидел, что солнце перебралось на западную сторону неба, и свет стал красным и тихим, и пятиэтажки стояли красные и тихие, человек с собакой куда-то ушел, опять появилась старуха, она сидела на табурете и вязала, только вместо голубой салфетки у нее теперь была красная. Кому тут нужны эти салфетки?
Он подождал еще немного, потом встал, прошел мимо старухи и зашел в подъезд. В подъезде пахло кошками, кафельная плитка на полу была выщерблена, из ступенек торчала железная арматура.
Почтовые ящики на площадке первого этажа были пусты, лишь в одном лежала яркая открытка, как он разглядел сквозь дырочки в металлическом коробе, почему-то новогодняя, с мальчиком – Новым годом в красном лыжном костюме.
Напротив дверь была приоткрыта, он толкнул ее и вошел в темную прихожую.
– Ритка! – позвал он на всякий случай, хотя был совершенно не уверен, что она вошла именно сюда.
Никто не ответил.
Он сделал еще шаг; в комнате, где он очутился, не было ни мебели, ничего, пустые голые стены, на выгоревших обоях в цветочек расплывались сырые пятна, на полу лежали люди, так тесно, что даже было непонятно, паркет на полу или линолеум. Голые люди, прижимающиеся друг к другу, мужчина к женщине, женщина к мужчине, женщина к женщине, сплетенные в объятиях, ладони, беспорядочно ощупывающие чужие тела, раздвинутые ноги, закрытые глаза, открытые глаза, разинутые рты, как черные провалы. Бесконечная тоскливая оргия, неумолчный шорох, шепот, стоны, десятки тел, сплошная масса тел, он с ужасом почувствовал, как его собственная плоть помимо воли отзывается на это зрелище, и это было как предательство, словно он увидел или сделал что-то недопустимое, не постыдное, но не предназначенное именно для него.
Кто-то ухватил его за руку. Голая женщина привстала на колени, голова запрокинута, рука, слепо шарившая в воздухе, казалось, наткнулась на его пальцы по чистой случайности, перебралась выше, ухватила за запястье, потянула вниз, к себе, в теплое, шевелящееся. С неожиданной силой ему пришлось напрячься, чтобы высвободиться.
– Жека!
Риткино лицо смотрело на него снизу, запрокинутое, рот полуоткрыт, как всегда во время их любви, глаза прикрыты, под веками проступает полоска белков, но в слепом любовном порыве она вновь безошибочно нащупала его руку.