Максим

Подвойская Леонида Ивановна

–И что с ней теперь?

– Профессор сказал, травма тяжелая. Да оно и так было видно. Весь череп… но тебе ведь нельзя волноваться?

–Ну, расскажите пожалуйста. Тем более что уже все и рассказали.

–Ладно. Теменная кость раздроблена. Мозги видны. Привезли, сразу трепанация, а затем - и студентка, гордясь своими знаниями, начала сыпать мудреными терминами.

–Но я не понимаю. Вы бы мне по-русски.

–А вся медицина по латыни.

–И без шансов?

–Неизвестно. Травма мозга очень серьезная. Несовместимая с жизнью… Почти.

–Но только "почти"?

–Все может быть. Но даже если выживет, будет инвалид.

Паралитик.

–Зачем же тогда вообще жить?
– выдохнул Макс.

– Не знаю - вздохнула и медсестра. Ей было всего двадцать два, и она тоже не представляла себе, зачем жить не двигаясь.

–Ну всё, спать. Будет мешать сосед - позовешь, я на дежурстве.

–Спасибо, спокойной ночи.

–И тебе спасибо. Выздоравливай.

Сосед не мешал, но уснуть не удавалось. Хотя, какое там не удавалось. Максим и не пытался. В окно светила луна и в открытую форточку прокрадывался волнующий запах рано цветущей сирени.

Это, наверное, специально, чтобы пациентам болеть не хотелось. И умирать тоже. Гнетущая тоска хватанула за сердце. Хошь-не-хошь, а придется. Вот, Анюта тоже не хотела. Не хочет. Он вспомнил ее на школьных вечерах. Отец - штурман полка - мог позволить для дочки больше, чем простой летчик. И если в школьной форме она была красива, то на вечерах или дискотеках она была, как бы это точнее выразится… да черт его бери, как это называть. Что не с ним - она то тут при чем? Он и не пытался. Кроме тех идиотских самолетиков. Юноша неожиданно покраснел. "И по делу меня тогда отходили. Подло, правда, втроем, ну она то здесь при чем?". И вот теперь она здесь рядом умирает. И он не может помочь. Почему не может? И даже не пытается. А как? Да хоть как - ни будь.

Не осознавая, что он делает, Макс накинул халат и выскользнул в коридор. Светлана сидела, склонившись над столом - толи читала, толи дремала. Парнишка тихонько прошмыгнул в реанимацию.

Пушкарева лежала одна в холодной, страшной темноте, с зашторенными окнами. "Видимо, чтобы свет не мешал", - мелькнула мысль у визитера. Но как может мешать свет? Особенно лунный? Он осторожно отодвинул штору - ровно настолько, чтобы луна могла заглянуть в лицо девушки. Анюта, конечно, была без сознания. Свободное от бинтов лицо было бледным, измученным страданием. Было видно, насколько она ослаблена болью, операцией, наркозом. "Умирает" - с ужасом понял юноша и нащупал ее холодеющую ручку. Почти не осознавая, что делает, Максим представил, что его пульсирующая горячая кровь, его силы по пальцам переливаются в руку бедной девочки. Через несколько секунд он начал почти наяву ощущать это.

– Анюта, открой глаза, - неожиданно даже для себя попросил он. И словно два василька выглянули из-под снега.

– Слушай меня, - почему-то глухо, откуда-то из глубины души сами вырывались слова.
– Ты не умрешь. Ты не хочешь умирать. Ты будешь жить. Слушай и чувствуй. Бери мои силы и живи. Бери, бери, бери…

Теперь он ощутил, как горячая волна берет начало от его сердца, катится по руке, струйками просачивается через ее пальцы и такой же горячей волной разливается по телу девушки. И в это же время от нее чёрными струйками начала просачиваться боль. Вначале покалывало пальцы, затем стало жечь руки, потом волна боли захлестнула его всего. И на каждую волну переданного тепла приходила волна боли. Пронзительной, ослепляющей, заставляющей струнами стонать каждый нерв.

– Бери и живи, бери и живи. У меня много. Бери…, живи…, -повторял он с

каждой такой волной, окунаясь, всё глубже и глубже, в её взгляд и чуть сдерживая себя от крика боли.

Луна уже перестала заглядывать в щель между шторами, когда девушка, легко вздохнув, закрыла глаза и уснула. Максим почти физически почувствовал, что она больше не в силах ничего от него взять. А он - не может дать. Оставив уже потеплевшую руку, юноша подошел к окну и долго, собираясь с силами, смотрел на лунный диск. Боль медленно уходила, стекая с пальцев черными мелкими каплями и растворяясь в лунном свете. Затем он медленно, хватаясь за стены, вышел из палаты и незамеченным добрался до своей койки и провалился в глубокий сон.

– Подъем, подъем, подъем, - разбудил утром Максима радостный голос Василия Ивановича.
– Я понимаю, что для выздоравливающих и сон - лекарство, но не да такой же степени. Уже осмотр, пора хотя бы глазоньки продрать.

Перед просыпающимся подростком сидел ликующий профессор. Сейчас он был очень похож на собирающегося взлететь майского жука - даже усы также распушались.

– Э-э-э, брат, да ты совсем ослаб. Ты чем ночью занимался?

– Спал, хмуро ответил юноша, протирая глаза.

– Что- то не похоже, - сомневался врач, осматривая, ощупывая и простукивая пациента.
– Впрочем, ладно. Ничего страшного, только общая слабость. Кошмары не снились?

– Скорее всего, сказки, - вспомнил прошлую ночь Максим.

– Сказки, это ничего. С сегодняшнего дня - только общеукрепляющие, - обратился он к пришедшей с ним врачихе.
– Но не усердствуйте. Больше покоя. И, что-то мурлыча под нос, ушел в сопровождении бело-халатной свиты.

–Чего это он?
– поинтересовался Макс у раскладывающей на его тумбочке порошки Светланы.

– Девочке лучше. Просто чудо. Думали, до утра не доживет, а она жива. И, видимо выкарабкается. Ее счастье, - с радостной улыбкой прокомментировала медсестра.

– Теперь когда появитесь?

–Во вторник. Мы сутки дежурим и полторы отдыхаем.

–Что бы я попросил, может, газет принесете? Ну, в которых про отца?

– Ой, не знаю, можно ли тебе?

– Но профессор сказал, что ничего страшного, то есть уже можно.

– Хорошо, если найду. Выздоравливай. Если что, ты Марины не стесняйся. Она только с виду строгая, - охарактеризовала она свою сменщицу.

"Ей, ровеснице, а может, и подружке, хорошо говорить "не стесняйся". А тут такая красавица!" - подумалось Максу, когда новая медсестра пришла за пустой посудой. Надо отметить, что, во - первых, белый цвет украшает любую девушку, а белый халат - любую стройную женщину. И, кроме того, не так много наяву видел девушек наш обитатель военного городка.

–Может, помочь чем, - попытался он вступить в контакт, когда эта красавица ворочала его бессознательного соседа.

– Себя обслуживай и это уже помощь - довольно резко отклонила она его предложение, и подросток замолчал. Было о чем подумать и без этого. Он вдруг вспомнил, как начал свой смертельный крен самолет отца. Вот тут я бухнулся в обморок, - уверился Макс. Обругав себя тряпкой и успокоив, что все- таки отец- это отец, да и другие люди у него на глазах погибли, юноша задумался над тем, что же случилось с ним ночью. Может, и это был некий полуобморочный бред? На почве переживаний и рассказанных на ночь страшков? А улучшение состояния Анюты - совпадение? Ничего себе, сон, содрогнулся он, вспомнив о бившейся в нем боли.