Макей и его хлопцы
Шрифт:
— Ты за кого голосуешь? Вперёд! Пристрелю!
Гарпун сразу опустил руку и оглянулся. Перед ним стоял коренастый человек в сером пиджаке, с лицом, заросшим чёрной щетиной. На ногах у него были лапти, а на голове широкополая фетровая шляпа. Он был возбужден. Под заросшими широкими скулами двигались желваки, глаза злые.
— Вперёд! — хрипло крикнул незнакомый человек
— «Откуда взялся этот пират?» — подумал Гарпун, бледнея. — «Убьёт ещё, подлец». Он вскочил, как ужаленный и, пригнувшись, боясь нового удара, быстро побежал вперёд. За спиной Гарпуна
Человек, который так грубо турнул Гарпуна, был не кто иной, как инженер–судостроитель Новик. Этот оригинал, желавший во что бы то ни стало улететь в Москву, теперь также рьяно рвался в Развады. Он бежал, не останавливаясь, и ни разу не прилёг. Вот он очутился рядом с парторгом Пархомцем. Тот с удивлением по сматривал на него.
— Эй, ты, лапти! — не выдержав, закричал ему Пархомец, когда пули, словно рой слепней, особенно часто зажужжали у них над головами. — Ложись! А то как раз лапти придётся сушить.
— Ничего! — огрызнулся Новик и побежал дальше, стреляя на ходу. Потом он вдруг пригнулся и схватился за голову.
«Доходился, чёрт», — с жалостью подумал о нём Пархомец, — но тот, оскалив в чёрной щетине рот, торжествуя, провозгласил:
— Не моя!
И снова побежал. Вот он машет кому-то шляпой, призывая за собой. «Что это за чудак такой?» — подумал Пархомец, и тут же почти забыл о нём. С криком «Ура! За Родину! За Сталина!» — партизаны дружно бежали к вражеским окопам. Пархомец в зелёном бушлате, без шапки, стреляя из пистолета, вместе с Новиком вскочил в немецкий окоп. Уничтожив пулемётное гнездо и очистив окоп от врага, они остановились друг перед другом, словно примериваясь. Широкая улыбка раздвинула щетинистое лицо Новика, и он протянул Пархомцу руку.
— Поздравляю! Будем знакомы: инженер–судостроитель Новик.
В это самое время все услышали в ясном весеннем небе нарастающий гул моторов. Это летели немецкие самолёты. Их было три. «Может быть, пройдут?» — подумал ни один партизан, наблюдая за полётом стервятников. Но они, разворачиваясь, брали курс на Развады. И вдруг, неожиданно, с большой высоты, пикируя, онй ударили по деревне, не очень-то, видно, считаясь и со своими. Впрочем, немцы, как только увидели самолёты, устремились в Подгорье, к железной дороге.
Партизаны словно только сейчас вспомнили оставленный в Подгорье взвод Тихонравова. Вспомнили и поспешили на помощь своим товарищам. «А ведь там и комиссар», — подумал Макей и, стегая плёткой своего каурого «Полицая», на галопе поскакал через пылавшие Развады к Подгорью, где, истекая кровью, горстка партизан отбивалась от наседавшего врага, превосходившего их в десять раз по численности. Не отставая от него, скакал Елозин, смешно горбатясь и подпрыгивая в седле. Самолёты, отбомбив и не причинив большого вреда, делали второй заход.
Макей остановился около хаты, с крыши которой разведчик Павел Потопейко стрелял по врагам ив ручного пулемёта. За углом
— Товарищ командир, разве можно сейчас на лошади?! —кто-то не то увещевал, не то спрашивал у Макея.
— На войне и на чёрте можно, — огрызнулся Макей и, раздирая рвавшейся лошади до крови удилами рот, спросил, где начштаба. «Надо сказать, чтоб послали на помощь комиссару».
— Это какой начштаба? — простодушно отозвался молоденький хлопец, робко прячась за угол хаты.
— Один у нас начштаба — Белокурский.
— Эй, хлопцы, не видели Белокурского? — закричал, надрываясь, Елозин, следя взглядом за маневром немецких самолётов. «Командира надо отсюда увести», — подумал он с тревогой, наблюдая, как, разворачиваясь и показывая чёрных паучков на серебряных плоскостях крыльев, самолёты снова брали курс на Развады, И в первый раз, решив соврать перед командиром, Елозин крикнул ему, указывая плёткой за село:
— Белокурский, говорят, на санпункте, раненый!
— К нему! — крикнул каким-то сорвавшимся голосом Макей и пришпорил коня.
И–и-и–у-у–ю-ю, — завыли сброшенные с самолётов бомбы, — бух–бух!
Горячая волна воздуха обдала высокий затылок Макея. Оглянувшись, он увидел, как то тут, то там вырастали чёрные кусты разрывов авиабомб. Слева вспыхнуло пламя пожара. Это горела школа, подожжённая термиткой. Партизаны залезли в окопы, вырытые немцами.
На южной окраине деревни происходило какое-то большое движение. Оттуда доносились невнятные голоса. И вот явственно до слуха Макея донесся крик «Ура». Это третья рота лейтенанта Крюкова пошла в наступление на Подгорье. Впереди, в зелёном бушлате и без головного убора, бежал политрук роты, секретарь партбюро отряда Иван Пархомец.
В Подгорье уже давно шёл неравный бой. Тяжело было одному небольшому взводу партизан сдерживать натиск более чем сотни хорошо вооружённых немецких солдат. «Как там он, Вася Сырцов?» — думал Пархомец. Снова свела их военная судьба вместе. Год тому назад они были в одной части политруками. Война разлучила их. И вот недавно они, как братья, снова встретились — уже в партизанах.
— Вперёд, хлопцы! — закричал Пархомец. — За мной!
Мимо пробежал опять этот чудак в жёлтых лапоточках. Он по–приятельски кивнул Пархомцу и что-то крикнул.
— Что? Что?
— Догоняй, говорю!
Вот бежит пулемётчик Вася Михолап, ещё совсем мальчик. «Как это и кто доверил ему пулемёт? Бросит он его в случае чего», — думал Пархомец, выравниваясь с ним. Он видел, как у того капли пота выступили на бледном детском личике. Мимо и впереди него, что-то крича, бежали партизаны. Кто-то упал и уже не встал. Кто-то схватился за ногу и присел, призывая на помощь. Самолёты, сделав ещё два круга над горевшей деревней, взяли курс на запад.
Немцы, очевидно, поняли, что теперь они предоставлены самим себе и усилили натиск на взвод Тихонравова, стремясь прорвать кольцо окружения.