Магония
Шрифт:
– Ты же знаешь, детка, ты просто особенная, – говорит мама, закрывая дверь моей комнаты. – Мы рядом. Ты не одна. И мы любим тебя.
– Даже если умру? – спрашиваю, потому что слаба. – Вы будете по-прежнему меня любить, даже если умру?
Мама замирает в проёме. Я вижу, что она пытается взять себя в руки и нормально ответить. Знаю, она хочет сказать «ты не умрёшь», но не смеет, потому что это будет абсолютная ложь.
Она сама привела меня в мир в этом дурацком неисправном теле, у которого не хватает времени и маловато стабильности. Грета цепляется пальцами
– Даже если умрёшь. Слышишь? Мы будем любить тебя всегда, вечно. До конца времён.
Из-за хренового самочувствия я подумываю сказать: «Не будете. Когда люди умирают, о них забывают. Вы тоже должны. Время течёт. Всё тлен».
Но не говорю.
Мама тихо уходит.
Она считает, будто я сплю и не слышу, как она целый час плачет в коридоре. Будто не слышу, как заводит машину и едет обратно в лабораторию, потому что умеет лишь это – медленно искать ответ, придумывать лекарство от того, чего никто даже не понимает.
Вот бы родителям не приходилось постоянно думать обо мне и моих проблемах. Я прямо вижу их на пляже, распивающих коктейли с зонтиками.
Мы никогда не были на пляже. Они никогда не ездили в отпуск вдвоём, потому что… я.
Так что теперь я вяло размышляю о побеге автостопом в другой город. Или можно угнать тачку и самой поехать. Я же вроде-как-бы-почти умею водить. Училась три месяца назад. Папа сидел на соседнем сидении, мама на заднем, и оба клялись, что доверяют мне, даже когда я врезалась в наши мусорные баки.
Мама: Не переживай. Никто ещё не умирал на скорости две мили в час.
Папа: Улитки?
Мама: Лемуры?
Папа: Землеройки? Подожди-ка… как быстро землеройки двигаются?
Мама: Землеройки невероятно быстрые. Они хищники. Им хватает экстренного десятисекундного сна, а всё остальное время они охотятся. Ты проиграл.
Папа (улыбаясь): Ты выиграла.
Я: Хм. Мне надо снова завести машину?
Права я вообще-то так и не получила. Но знаю, как рулить на предельной скорости – мама с папой показали мне и это, глубокой ночью, незаконно, на трассе, подальше от города. В одиночку я никогда не ездила, а вот с родителями – да. И гнала я очень, очень быстро.
Если б получилось очень быстро укатить в другой город, то я могла бы умереть там. Возможно, в гостинице. И спасти всех от несчастья наблюдать за моим уходом.
«Эли, – думаю я. – Что бы я ни сделала, её это уничтожит».
А потом всю ночь размышляю о том, что услышанное мною с небес звучало не по-английски. На самом деле это даже словами не было. Но казалось знакомым. Я каким-то странным образом прочувствовала это до мозга костей.
Почувствовала, как что-то резонирует во мне, словно колокол.
Глава 3
{Аза}
Просыпаюсь в полпятого
Остаток ночи мне снится всякое: странные лица, перья, словно что-то зажимает мне рот и нос, проникает в лёгкие, заставляя задыхаться. Когда вновь открываю глаза – на часах семь. Рассвет. Я кашляю и пытаюсь убедить себя не психовать.
Не могу избавиться от ощущения, что моя кожа слишком плотно обтягивает кости, раздирает сама себя. И во рту как-то странно. И кашель в миллиард раз хуже, чем вчера.
Значит, никакой школы. Вместо этого поход к врачу, где я надену персональную белую рубаху с открытой спиной и вышитым именем – крошечная привилегия – и собственные тапочки.
Я всегда воображаю, будто собираюсь на важное событие. Обычно, это Чёрно-белый бал Трумена Капоте. Моя рубаха без спины – это шёлковое платье с нижней юбкой, и возможно, на голове у меня изящная сеточка в стиле Одри Хепбёрн (Одри была приглашена, но не явилась). Вот только не думаю, что на той крутой гламурной вечеринке чьё-либо платье открывало зад. Нет большей радости, чем касаться ледяной кушетки голыми ягодицами.
Хотя… это детская больница, так что здесь встречаются те, кому много хуже, чем мне. Я видела, как внезапно задёргиваются занавески, и с другой стороны доносятся безошибочно узнаваемые рыдания родителей. Видела бродящих по коридорам «исполнителей желаний», готовых действовать, обряженных в костюмы, и больных детей с такими лицами, будто мир перевернулся и в последний момент даровал им всё, о чём они мечтали.
Мечты эти неизбежно сводятся к тому, чтобы быть как все. Однажды я даже видела некоего патлатого певца-кумира-подростков в красных кожаных штанах, волочащего ноги по коридору, дабы осуществить чьё-то желание. А какое-то время спустя наблюдала, как он уходит, и судя по лицу – мозг ему вынесло напрочь.
Классическая ошибка: он шёл сюда, убеждённый, что слепые прозреют, а умирающие оживут. Напрасно. Знаменитости – не волшебники. Что бы они там о себе ни думали.
Из-за угла вылетает мальчишка, лысый и верещащий, словно голодный и очень большой птенец. Он гонится за клоуном, однако доктора следом не несутся – значит ничего страшного.
Клоун замирает в проёме моей палаты и жонглирует разноцветными помпонами. Трёхлетний пациент неистово хлопает в ладоши и смотрит на меня огромными горящими глазами. Несмотря на плохое настроение, я в конце концов тоже улыбаюсь.
Хоть дружить с товарищами по несчастью и против моих правил, к моменту прихода врача у меня на коленях сидит ребёнок, а клоун поочерёдно выдувает мыльные пузыри и наигрывает на губной гармошке «Над радугой». На мой взгляд, не лучший выбор песни, но именно ей меня долгие годы доставали. Некоторые почему-то думают, будто приятно представлять, что, умерев, ты воспаришь над радугой, схватишь за лапы Птицу счастья и улетишь в пустоту.