Магия мечтает
Шрифт:
— Мы не знали, что она умирает у нашего магазина, — сказал мистер Комацу. — Когда мы нашли ее, у нее не было пульса. Она выглядела мертвой. Мы принесли ее и малышку внутрь, сюда. Они обе остыли, и ни у кого из них не билось сердце.
— Вспышка выпустила феникса, и город полыхал, — сказала мать Августа. — Мы должны были уходить. Мы оставили ее. Тем временем Вспышка пробудила в Хироми магию и спасла ее от смерти, но ее маленькая девочка не выжила. Когда мы вернулись после Всплеска, она сплела кокон внутри магазина. Перед тем как уйти, она предупредила нас, что все заплатят.
У меня появилось это тошнотворное леденящее ощущение в животе. Я точно знала, как
— Она запомнила всех, кто проходил мимо нее, когда она лежала при смерти, и не остановился, чтобы помочь, — сказал мистер Комацу. — В первую годовщину смерти ее ребенка на двери первой семьи появились метка и записка. Хироми потребовала жертву: один из членов семьи должен был пойти к ней, чтобы она могла… питаться. Если бы кто-то вызвался добровольно, остальную часть семьи не тронули бы. Сначала они не обратили на это внимания. Через три дня она забрала всю семью.
— Семьи собрали деньги и наняли Гильдию Наемников, — пробормотала мать Августа. — Она убила их всех. После этого никто не стал бы нам помогать.
Если бы только я могла говорить. Они позволили этому монстру терроризировать себя. Они не просили о помощи. Они могли пойти в Орден, они могли пойти в полицию. Они могли бы пойти в Стаю. В конце концов, Август был оборотнем, и его семья была в опасности. Но они этого не сделали, потому что всем было слишком стыдно признаться, что они позволили молодой женщине и ее ребенку умереть в одиночестве на улице у всех на виду. Они просто приняли свое наказание, заплатили свой кровавый долг и жили с чувством вины. Это был старый благородный путь, и он стоил им стольких жизней.
Мать Августа продолжила рассказ:
— Она становилась все сильнее и сильнее. Она превратила свою кошку в Нэкомату, и та служит ей с помощью темной магии. Даже ее кровь больше не была человеческой. Она истекает ихором как паук. И она становится жадной, как одна из них. С течением времени люди стали исчезать все больше и больше. Каждый год она отмечает новую дверь. В этом году она отметила нашу.
Я так и подумала.
Бабушка Августа выпрямилась:
— Я сказала, что нужно идти мне. Я стара и прожила довольно долго.
— Мы спорили об этом, — сказала мать Августа. — Пока мы спорили, Август решил, что никто не должен идти. Он сам отправился на встречу с Хироми.
Ее голос сорвался, и она закрыла глаза.
Август умер за них. За свою семью. Первый сын в новом поколении, наследник семьи. Они утратили свое будущее и были сломлены.
Из-за того, что Август ослушался и решил драться, Хироми играла с ним. Должно быть, она каким-то образом заразила его, и он принес ее магию с собой в офис оборотней. Джим оказался не в том месте не в то время, и теперь она захотела получить и его. Что ж, она его не получит. Он мой.
Мистер Комацу встал и обнял сестру:
— Мы не знаем, что произошло между Хироми и моим племянником. Мы нашли тело Августа на нашем пороге. Он был иссушен. Его труп был лишен всякой жидкости. Мы похоронили его. Метка исчезла с нашей двери. Мы не можем вам помочь. А теперь оставьте нас с миром, в нашей скорби.
Я встала и вышла, оставив за собой осколки разбитой семьи. Меня тошнило, но наконец-то я поняла, кто мой враг.
*** *** ***
Я стояла рядом с мамой возле кухонного окна. Сквозь него мне был виден сад и Джим у дерева. Потребовалось восемь часов, чтобы Кеонг Эмас стала взрослым насекомым, и каждый час добавлял по несколько лет лицу Джима. Его прекрасная кожа выглядела
Джим умирал.
Бедный Джим. Мой бедный, бедный Джим.
Мама поджала губы.
— Еще не поздно отпустить его.
— Нет, поздно.
— Твоя магия не подействует на нее. Она демон — насекомое.
Арахнид, если быть точным.
— Матушка, у меня есть план.
Она медленно повернулась ко мне, ее губы дрожали.
О Боже.
Она обняла меня, прижимая к себе.
— Моя храбрая малышка, ты у меня только одна. Только ты. Моя драгоценная, милая доченька. Ты — все для меня. Я умоляю тебя, пожалуйста, прошу, отпусти его.
Я почувствовала слезы, я знала, что она плачет, и тоже заплакала.
— Я не могу, мама. Я так сильно люблю его. Я просто не могу.
Она держала меня так крепко, словно, боялась, что я растворюсь в воздухе. Мы долго стояли, обнявшись, а потом она отпустила меня.
— Хорошо. Тогда я помогу тебе.
Она взяла стеклянную банку. Внутри нее со стеклянной стенки свисала одинокая толстая куколка.
Мама шмыгнула носом, сдерживая слезы.
— Идем сейчас.
Мы вышли в сад, мама шла впереди, а я следовала за ней, неся в руке свой набор для каллиграфии и старый керис [4] . Кинжал изгибался волнистым узором от асимметричного основания до острого, как бритва, кончика, и дюжина металлов, образующих лезвие, мерцали, как будто оружие было выковано из серебристой переливающейся воды.
4
Национальный кинжал ассиметричной формы, появился на о. Ява
Вблизи Джим выглядел еще хуже. Моя семья не давала ему уснуть, но это отняло у него все силы. Осталась только оболочка человека.
Джим увидел нож. Его губы шевельнулись. Слова выходили медленно.
— Если тебе нужен был хороший нож, я бы одолжил тебе один из моих. Ты даже не сможешь сделать ровный порез этой штукой.
Я почти заплакала снова.
Мама взглянула на меня. Последний шанс передумать.
Я кивнула.
Она вздохнула, открыла банку и коснулась кончика куколки пальцем. Магия пробилась сквозь крошечный кокон. Она треснула и развалилась, обратившись в пыль. На месте куколки расправил крылья сияющий мотылек. Магия нахлынула на меня, теплая прекрасная магия, такая мощная и сильная, что у меня замерло сердце. Я затаила дыхание.
Золотистый и великолепный, сияющий мягким светом, Кеонг Эмас подполз к краю банки. Затем взмахнул крыльями, посылая крошечные искорки магии в воздух, и взлетел, распыляя золотую пыль, как мельчайшие осколки. Он порхал над Джимом, покружил над ним раз-другой, пролетел через сад и улетел далеко в деревья.
Весь сад был залит золотистым сиянием, крошечные искорки магии сверкали на листьях растений как драгоценные камни. Я никогда не видела ничего более прекрасного.
Мама ахнула. Я повернулась к Джиму. Длинные нити паутины сжимали его шею, вытягиваясь вверх, становясь все более прозрачными с каждым дюймом, пока, наконец, не исчезли примерно в трех футах над его головой.