Магия Луны
Шрифт:
Он действительно возвышался над ней: ноги слегка расставлены, руки на бедрах. Ему очень шел костюм для верховой езды, подчеркивая стройную, крепкую, мускулистую фигуру. Роскошная шевелюра переливалась на солнце всеми оттенками черного цвета: от серебристо-серого, как глаза, до насыщенного густого цвета воронова крыла. Виктория могла временами обожать мужа или ненавидеть его, но не оценить его строгую мужскую красоту было невозможно.
— Как ты можешь спать при таком шуме? — поинтересовался он.
— Я привыкла к Кларенсу. Он просто сердится,
— А кто такой Кларенс?
— Вон тот неповоротливый селезень, который орет громче всех.
— Какой он жирный и противный! — скривился Рафаэль.
— Он очень ласковый и дружелюбный, если его досыта накормить хлебом.
— Да, — задумчиво протянул Рафаэль. Между ними повисло тяжелое неловкое молчание. Кларенс, убедившись, что новый пришелец тоже не принес хлеба, важно проследовал к пруду. Он бесшумно скользнул в воду и величаво поплыл, словно приглашая родичей последовать его примеру. Неожиданно для самого себя Рафаэль понял, что улыбается.
— Расскажи мне об этом.
Виктория недоуменно взглянула на мужа.
— Расскажи, когда и где это произошло. Он сел рядом, тоже облокотившись о кленовый ствол. Некоторое время оба молчали, внимательно наблюдая за водными процедурами Кларенса и его многочисленного семейства.
«Почему бы и нет?» — подумала Виктория.
— Мне было восемь лет. Я каталась верхом. Я с самого раннего детства очень любила это занятие. У меня неплохо получалось. Я считала себя вполне взрослой в восемь лет и к тому же лихой наездницей. Грума у меня не было. В тот день мне очень не везло. Моего пони укусила пчела. Это так странно… Он испугался и сбросил меня. Я ударилась о забор. К несчастью, торчавший огромный ржавый гвоздь сильно распорол мне ногу. — На секунду она замолчала, отчетливо вспомнив ужасную боль и сменивший ее шок… Воспоминания были столь реальными, что она побледнела и почувствовала легкую тошноту.
— А что потом?
— Потом я поехала домой. А там мне сказали, что мои родители погибли. — Ее голос был холоден и удивительно спокоен. — Я не знала, что можно было сделать с раной, поэтому не предприняла ничего. На следующее утро приехал один из моих старших кузенов. Его звали Мишель, тогда ему было уже лет двадцать. Он заметил кровь на моем платье и на ноге. Можно считать, что он спас меня. Мишель сделал все, что надо, отвез меня к доктору, но было уже поздно, рана сильно воспалилась… Что ж, по крайней мере мне не отрезали ногу. И то слава Богу.
Услышав это, Рафаэль вздрогнул, но промолчал. А Виктория продолжала говорить тем же спокойным равнодушным тоном:
— Вскоре после этого случая меня отослали к дяде Монтгомери. Тогда я и познакомилась с Элен. Она была его младшей дочерью. В то время только она жила с родителями. Я моложе ее на пять лет. Странно, но дядя Монтгомери никогда не был моим опекуном. Этого я никогда не могла понять… Вот с тех самых пор моя нога выглядит столь плачевно. Она временами болит, если я забываю об осторожности и слишком устаю, ее
«Так получилось и в этот раз», — подумал Рафаэль.
— Ты рассказываешь довольно бессвязно, — задумчиво заметил он, представляя себе маленькую девочку, ребенка, терзаемую болью, с плачем едущую домой, чтобы пожаловаться маме, где ее ждал жесточайший удар судьбы, надолго поселивший боль и обиду в душе. Впрочем, нет, вовсе не бессвязно. Она сумела выразить свою боль, но постаралась не причинить лишней боли ему.
— Как умерли твои родители?
— Он погибли. В дороге сломалось колесо. И карета свалилась с утеса.
— А моих родителей убили французы. Думаю, ты знаешь об этом.
— Да, я слышала. Кажется, они были на борту английского судна, направлявшегося в Севилью, когда на него напали французы. Так мы и не навестили родителей твоей матери в Испании. — Виктория замолчала, все так же глядя в сторону. — Я знаю, что ты был не просто морским капитаном, Рафаэль. Ты работал на наше правительство, против Наполеона. Это из-за своих родителей? Ты хотел отомстить?
Рафаэль задумался и ответил не сразу:
— Ты права. Вначале мною руководила только месть. Прошли годы, прежде чем я наконец понял, что могу приносить вполне реальную пользу своей стране. То, что я делаю, спасает жизни моих соотечественников-англичан, а в некоторых случаях изменяет исход сражения или решает судьбу города. И тогда мои личные мотивы несколько ослабели… Кто-то, по-моему, Фрэнсис Бэкон, сказал, что месть — это один из видов дикого правосудия. Вероятно, он прав, но я сумел освободиться от этого чувства. Я понял, что мне нравится постоянно подстерегающая на каждом шагу опасность, поединок умов, умов между мной и врагом… Но вернемся к тебе, Виктория. Скажи, если бы в нашу первую брачную ночь я не повел себя как последний дурак, ты бы рассказала мне всю правду?
— Конечно, — не задумываясь, ответила она. — Я как раз собиралась это сделать. Разумеется, я ужасно боялась, что, увидев такое вопиющее уродство, ты не захочешь меня. Должна признаться, я отлично понимала, что обязана была рассказать тебе все еще до свадьбы. Но знала, что не смогу. Если бы ты только мог себе представить, как я трусила! У меня не было никаких сомнений, что, узнав правду, ты не захочешь на мне жениться.
— Дурочка! Посмотри в зеркало! Не такая уж ты уродина, честное слово!
— Вроде бы я все понимаю: привлекательная внешность — это еще не самое главное. Основное в человеке — это доброта, характер, нравственные принципы, терпимость к окружающим… Я думала, что ты любишь меня недостаточно для таких неприятных открытий.
— Я любил тебя и люблю.
— Даже сейчас? После того, что ты видел? Не верю!
— Посмотри на меня внимательно, Виктория. — Рафаэль подвинулся ближе к жене и ласково улыбнулся. Она беспокойно заерзала, но не подняла глаз.
— Дорогая, прошу тебя, взгляни на меня. Виктория неуверенно подчинилась.