Магия грез
Шрифт:
По ее щекам струилась кровь, и она сильно дрожала. Но не от холода. На нее не попадали капли. Наверное, принцам не нравилось мокнуть. Дэни дрожала от жара. Разрушительной похоти.
Ее меч сиял белым светом, забытый в глубокой луже на грязной лужайке. Я знала, что Невидимые не могли коснуться его. Но каким-то образом они заставили Дэни бросить его, точно так же как Гроссмейстер раньше заставил меня бросить копье.
Я начинала думать, что проиграла. Вот и все, чем обладали ши-видящие. И на что мы годны при всех этих ограничениях? Нас просто сталкивали с дороги.
Я пододвинула стул к окну, чтобы иметь возможность постоянно наблюдать за Дэни.
— Говори, — напряженно потребовала я.
И Гроссмейстер заговорил. Я потягивала кофе — раздражающе вкусный, — а Гроссмейстер рассказывал мне, как его вышвырнули из страны Фейри за то, что он бросил вызов Королеве и собирался вернуть свою расу на древний путь, чтобы Фейри поклонялись, как богам, которыми они и являлись, и им не приходилось жить, словно овцам, по соседству с жалкими людьми.
Он рассказывал, как Королева лишила его сущности Фейри и превратила в смертного, о том, как он оказался в нашем мире, одинокий хрупкий человек. Его вышвырнули без одежды, без оружия, без денег, и он оказался посреди Манхэттена, на станции метро. В первые же минуты он едва не погиб — на него напала группа жестоких людей, одетых в кожу и цепи, с бритыми головами и крепкими кулаками.
Гроссмейстер рассказал мне, что некоторое время был не в себе, в ужасе от тела, которое ощущало боль, которое должно было есть, пить и испражняться. Он узнал о существовании микробов и боялся смерти спустя столько сотен тысяч лет, в течение которых даже помыслить о ней не мог. Он скитался, у него не было места, где можно отдохнуть, денег и даже понимания, как обращаться с новой, смертной и слабой формой, которая так много требовала и причиняла столько страданий. Он — бог — вынужден был рыться в человеческих отбросах, чтобы прокормить свое тело. Ему пришлось убить, чтобы получить одежду, пришлось шарить по помойкам, как животному. Он изучал свое новое окружение, стараясь найти способ выжить, и делал все, что мог, чтобы добиться большего, чем простое выживание.
Он хотел отомстить.
— Вот видишь, — сказал Гроссмейстер. — Мы с тобой не так уж отличаемся друг от друга, не правда ли? Нам обоим нужно одно и то же. Вот только ты выбрала неверный путь.
— А ты нет? — Я фыркнула. — Оставь меня в покое.
Он рассмеялся.
— Перспективы, МакКайла. Твои перспективы искажены.
Он рассказывал мне, как шаг за шагом выбирался из пропасти, в которой оказался.
Когда Гроссмейстер наконец научился обеспечивать свои низменные потребности, он сделал удивительное открытие: его новая форма чувствовала не только нужду. Тоска и бесстрастие бессмертия начали исчезать. Страх смерти пробудил неожиданные стороны его натуры. В нем проснулись чувства, которые Фейри никогда не испытывал и испытывать просто не мог. Сумасшествие сменилось чистой похотью, но затем разум вернулся. Гроссмейстер взял свое существование под контроль, начал искать силу в человеческих сферах, преследуя личные цели.
Знания Фейри и сотни тысяч лет существования давали ему явное преимущество. Он знал, где искать то, что ему нужно, и как этим пользоваться.
Он обнаружил два Мерцающих зеркала на аукционе в Лондоне, рискнул
Гроссмейстер учился у колдуна в Лондоне, а позже украл у него бесценные копии страниц, вырванных из «Синсар Дабх». Копии он позже передал Бэрронсу в обмен на краткий курс друидских искусств, в которых преуспел благодаря интеллекту и глубокому пониманию космоса, оставшимся в нем от Фейри.
— Почему Бэрронс просто не отнял у тебя страницы?
— В то время у нас были общие цели. Он не убивает никого, кто в будущем может оказаться ему полезным.
Корыстный до мозга костей. Вполне правдоподобно.
— Кто он такой?
— Лучше подумай о том, кем он не является. Он не тот, кто преследовал меня за то, что я сделал с тобой. Разве это не говорит тебе о многом, МакКайла? Ты для него — всего лишь инструмент. Его инструмент снова работает. Он доволен.
— Как страницы были вырваны из «Синсар Дабх»? — Я быстро сменила тему. Если игнорировать нож, только что вонзившийся мне в сердце, он ведь может и исчезнуть.
Гроссмейстер пожал плечами. Он не знал. Страницы сделали свое дело. Теперь он хотел получить оригинал. Он продолжал собирать всю силу, до которой мог дотянуться. Охотники научили его есть низших Невидимых, чтобы защитить хрупкое смертное существование.
— Почему они помогают тебе?
— Я обещал им свободу. И я им ее дал.
Он был героем для Невидимых, сказал он мне, и вскоре Видимые тоже признают его. Да, он не подчинился их Королеве. Как и множество других, хотя никого больше не наказали так жестоко. Разве его преступление заслужило смертного приговора? Были Видимые, которые чувствовали то же, что и он, и хотели возвращения древних путей. Его единственное преступление заключалось в том, что он попытался дать своим собратьям то, чего многие из них так давно желали. Его следовало бы наградить за то, что он заслонил собой собратьев. Даже люди противились такому жуткому наказанию, хотя их до смешного короткая жизнь ничего не стоила. Он же потерял вечность за одно нарушенное правило. Он хотел ее вернуть. Что в этом плохого?
Когда Гроссмейстер замолчал, я махнула рукой.
— Я раньше этого не видел, — сказал он.
— Это миниатюрный проигрыватель для песни «сердце кровью обливается». Что мне до твоих причин? Ты сделал меня при-йа. — Я сощурилась, изучая его. Был ли он четвертым? Касался ли меня этот монстр?
— Ты самасделала себя при-йа. Я предлагал тебе другие варианты. Ты отказалась.
— Ты вправду думаешь, что Невидимые будут повиноваться тебе, после того как выбрались из долгого заключения?
— Это я освободил их. Я теперь их король.
— И что мешает одному из них убить тебя и самому охотиться за Книгой?
— Они слишком опьянели от свободы, чтобы задумываться о будущем. Они празднуют. Трахаются. Они не думают.
— И как долго, по-твоему, это продлится? Ты ведь даже не Фейри.
— Я стану им снова, как только получу Книгу.
— Если никто из них не убьет тебя раньше. Гроссмейстер отмахнулся.
— Невидимые не хотят править. После целой вечности в аду они хотят лишь быть свободными и утолять свой голод. — Его лицо стало бесстрастным, словно высеченное из мрамора. — Но я не стану объяснять поведение моей расы обычному человеку.