Магиер Лебиус
Шрифт:
Вверх-вниз. Вверх-вниз…
И от стиснутого цепями сгустка плоти и металла на обитом железными листами столе.
А по трубкам тем под чудовищным напором гонится неведомое содержимое – красное, и черное, и желтое, и зеленое, и прочих цветов и оттенков. И входит внутрь. И выходит. И пульсирует. И перетекает. Туда-сюда. И обратно. И снова.
И две человеческие фигуры без ног и с руками-рычагами, не останавливаясь ни на секунду, добросовестно качают насос. Толкают сей непрерывный поток.
«Уф-ф-фь-ю-и-кщх-х-х-дзянь!»
«Уф-ф-фь-ю-и-кщх-х-х-дзянь!»
И
Вот этого Дипольд не знал. И, собственно, знать не хотел. Сейчас он хотел…
– Прекратить! – проревел пфальцграф.
Но те двое, у насоса, его по-прежнему не слушали. Не слышали. И не видели. Его для тех двоих словно бы и не существовало вовсе.
«Уф-ф-фь-ю-и-кщх-х-х-дзянь!»
Что ж, значит, и для него сейчас не станет этих двоих. Их вообще не станет!
Дипольд в несколько прыжков вернулся к насосу. Разъяренным демоном выскочил из колдовского пара и дыма. Дал волю рукам. И мечам.
Сзади в прочную дверь тупо, размеренно била алебарда. А он рубил податливые тела, вяло брызжущие чем-то красным и не очень. Густым чем-то. Густым и более вязким, чем обычная кровь обычного живого человека.
Первым делом – головы долой. Прочь! Вместе с этими мертвыми бесстрастными лицами. С опущенными вниз стеклянными глазами.
Снес. Обе головы. В два удара.
Не помогло. Головы покатились по основанию машины, оставляя жирные пятна. А обезглавленные работники… все так же… все то же…
Вверх-вниз.
Рычагами.
«Уф-ф-фь-ю-и-кщх-х-х-дзянь!» «Уф-ф-фь-ю-и-кщх-х-х-дзянь!» – скрипела, гудела, шипела и позвякивала магиерская механика. Которую по-прежнему приводили в действие…
Четыре руки, четыре ноги, единые с машиной.
А на шеях – два сочащихся влажных среза.
Сейчас, без голов, эти двое, ритмично сгибающиеся и разгибающиеся, еще больше походили на детали чудовищной машины, еще меньше – на людей.
Дипольд зарычал. Снова два секущих удара. Половинящих от плеча до бедра.
Две руки с изрядными кусками плоти, с торчащими наружу перерубленными ребрами, обвисли на забрызганных рычагах, нелепо болтаясь и подергиваясь в воздухе.
Но две другие руки, сохранившие под собой опору – ноги, еще опускали и поднимали рычаги. Одна рука – на один рычаг. А потому – не так расторопно, не так быстро.
Но…
«Уф-ф-фь-ю-и-кщх-х-х-дзянь!»
«Уф-ф-фь-ю-и-кщх-х-х-дзянь!»
Дипольд, выругавшись, отсек от рычагов и эти руки. Одну – по локоть. Вторую – по плечо. И рубил дальше. Что осталось.
«Уф-ф-х-х-х-х-х…» – проклятый насос наконец остановился. Замер. Орган умер. Музыка стихла.
А обрубки полулюдей-полумашин все шевелились, все дергались. Как живые. Живые как… Норовя продолжить работу, повторить заданные чужой волей и заученные механическим инстинктом нехитрые движения: вверх-вниз. И Дипольд снова рубил этих двоих, никак не желающих умирать. Крошил. В куски. В мелкие. До того самого места, где руки и ноги
А после – рубил сам насос. Где можно было, где удобнее рубить. Нещадно корежа нутро сложной магиерской машины. Разбивая хрупкие детали. Вспарывая мехи-балдахины. Высвобождая сокрытые внутри жар и холод. Расплескивая зловонную жидкость. Выпуская снопы искр, фейерверки льда, струи, потоки, облака пара и тучи многоцветного дыма.
Затем рубил трубки, тянущиеся из насоса. И целые пучки их – рассеченные, расцепившиеся, разорвавшиеся – бились об пол, об стены, вздымались к потолку, извивались и закручивались, будто смертельно раненные змеи. И с шипением извергали вверх, вниз, в стороны свое содержимое. И жидкое. И густое, вязкое. И мелкое, сыпучее. И дымопароподобное.
Мастератория преображалась. Кляксы, пятна, потеки. Студенистая слизь, россыпи невесть чего. А от сгустившегося колдовского тумана ничего не видать на расстоянии вытянутой руки. И всюду – буйство, разноцветье красок, в котором, пожалуй, все же преобладали красные, багровые и алые оттенки.
А Дипольд снова… нет, не рубил уже. Рубить по тугим моткам длинной цепи, по сплошным железным звеньям в несколько слоев – только тупить клинок понапрасну. Теперь пфальцграф колол. Находил щель в цепной обмотке неведомого существа из плоти и металла, связанного, запеленатого в железо, соединенного с Гердой проклятыми трубками. Вставлял в щель острие трофейного меча. И – наваливался всем телом. И – всаживал по самую рукоять. В кокон. В урчащую, шевелящуюся, колышущуюся под цепями массу.
Клинок тяжко, со скрежетом входил туда, где топорщилась металлическая чешуя. Но все же продавливал, проламывал крепкую оболочку. Там же, где была лишь плоть, меч проваливался под цепь легко, почти не встречая сопротивления.
Неведомое существо в цепях билось, дергалось и – умирало. Беззвучно. Без крика. Без рыка. Без стона.
А дверь снаружи все рубили. И все не могли прорубить.
Истыканный, исколотый, обмотанный цепями неведомый монстр не сразу, не скоро, но все же затих. Со стола, обитого металлом, лилось… Из многих ран – глубоких, на всю длину клинка. Кровь не кровь, грязь не грязь. Что-то среднее. Из продырявленного кокона валили новые клубы зловонного дыма и пара, окутывая труп того, кого пфальцграф так и не смог толком разглядеть за цепными звеньями внахлест.
Дипольд подступил к Герде. Бедная-бедная Герда! Бедная, несчастная…
Искаженное лицо, беззвучные стенания.
Снова в ход идет меч. В три взмаха он освободил девушку от колдовских трубок, тянущихся к ее распахнутому чреву и выходящих из чрева. Окончательно отделил, отсек Герду и от затихшего насоса. И от сдохшей твари в цепях.
Из этих трубок, из Герды тоже хлынуло. Засочилось. Закапало. И кровь, и иное. Неведомые растворы, эликсиры. Ничего, не беда. Надо будет – заткнем. Перевяжем. Перетянем. Но что-то подсказывало Дипольду – не надо. Надо – наоборот. А раз так – значит, выльем, вытянем, выдавим всю дрянь, которой мерзавец Лебиус накачал несчастную Герду…