Магические числа
Шрифт:
— Таков наш обычай: удача делится на всех.
Молодая женщина расцветала с каждым днем. В ней исчезла девичья угловатость, резкость, в движениях появилась плавность и медлительность. Потчуя Кагота свежим чаем, она вдруг сказала:
— Переменил бы ты мне имя, Кагот…
— Разве тебе что-то угрожает?
— Пока ничего.
— Тогда какой смысл менять имя? От кого ты хочешь укрыть свой след?
— Мне кажется, что Алексею не нравится мое имя.
— Что ты! Умкэнеу — это очень хорошо! — возразил Першин.
— Он иногда зовет меня умкой, —
— Это я так сокращаю, — объяснил Першин.
— Умка — это медведь-самец, — растолковал Алексею Кагот, — а ее имя значит белая медведица, и его нельзя сокращать.
— Хорошо, не буду сокращать, — обещал Першин.
— Мне так хочется иметь настоящее тангитанское имя! — мечтательно проговорила Умкэнеу. — Как зовут твою сестру?
— Лена, Елена…
— Какое хорошее имя! — воскликнула Умкэнеу. — А если я его возьму?
— Как это можно вот так брать имена! — сердито сказал Гаймисин. — Это тебе не кэркэр — надел и снял!
И хотя Гаймисин говорил строго, в его словах чувствовалась радость оттого, что его дочь по-настоящему счастлива. Правда, Першин казался несколько растерянным от всего случившегося, но старался держаться солидно и серьезно. Он перенес учительские принадлежности в ярангу Гаймисина, и ребята теперь занимались здесь.
В яранге Амоса почти ничего не изменилось, если не считать какого-то подобия столика, на котором стоял таз, а на стене на гвозде висела чистая тряпочка.
— Учитель велит ребятам мыть руки, — как-то виновато произнес Амос. — Бумага-то белая, пачкается.
Приняв подарки сдержанно, как должное, потому что не полагалось по этому поводу ни выражать особой радости, ни благодарить, хозяин яранги сказал:
— Хорошо, что ты вернулся на берег. Скоро придет пора весенней моржовой охоты, и мне нужен товарищ на байдару.
— А учитель? — напомнил Кагот.
— В зимней нерпичьей охоте он достиг большого мастерства, — похвалил Амос, — однако на байдаре я его еще не пробовал. Ему еще многому надо учиться: как кидать гарпун, управляться с парусом.
Обходя яранги, разговаривая со своими земляками и соплеменниками, Кагот чувствовал, как затихает его встревоженное и опечаленное сердце, как возвращается к нему ощущение спокойствия и самоуважения. Как бы ни было хорошо на корабле, с каким бы дружелюбием ни относились к нему, все же он не чувствовал себя там совершенно своим. Да, его уважали, но в этом уважении была и доля любопытства, ожидания каких-то чудачеств с его стороны и особенно непрерывного удивления по поводу разных технических чудес.
Но после истории с виктролой Кагот уже не проявлял большого интереса к техническим устройствам на корабле, чем несколько разочаровал тангитанов.
Здесь, на берегу, уважение к нему было неподдельным, прочным, таким, какое полагалось иметь мужчине, кто своими руками добывает пропитание и к кому приходит удача. А, как известно, удача приходит к тем, кто деятелен и не лишен смекалки.
Возвратившись к яранге Каляны, Кагот осмотрел жилище, обойдя его вокруг, поправил ремни,
Каляна распаковала тангитанскую одежду Кагота и повесила на стену в чоттагине. При свете костра на суконной куртке тускло поблескивали металлические пуговицы, и Кагот подумал, как бы он нелепо выглядел, если б сейчас вздумал вырядиться в эту куртку.
На видном месте, на бревне-изголовье, лежала толстая тетрадь. Кагот взял ее в руки и погладил. Теперь у него достаточно времени спокойно писать числа.
Кагот раскрыл тетрадь и посмотрел на последнее число. Сколько же это, если наполнить его какими-нибудь вещами, предметами? Например, сколько бы это было людей? Если их поставить в ряд, они, пожалуй, встали бы от Чаунской губы до Уэлена и еще завернули к югу, к устью великой реки Анадырь. Нет, так не вообразить это число. Наверное, только звездное небо с его бесчисленными светилами может выразить это непостижимое количество.
Кагот писал при свете жирника и слышал мерное дыхание дочери на оленьей постели, вздохи Каляны, которая долго не могла уснуть.
Наконец она шепотом спросила:
— Ты не спишь, Кагот?
— Нет.
— Все пишешь числа?
— Пишу…
— А можно мне на них взглянуть?
— Можно, конечно, но ты в них ничего не поймешь.
— А вдруг мне что-нибудь откроется? — громким шепотом произнесла Каляна. — У меня хорошие глаза, зоркие. Бывало, охотник еще далеко во льдах, еще никто его не видит, а я вижу. И стежок у меня маленький, оттого мои торбаса не пропускают воду.
— Никому ничего не откроется, пока не найдено большое магическое число, — сказал со вздохом Кагот.
Каляна придвинулась ближе. Она была совершенно раздета, и оленья шкура, которой она накрывалась, сползла с нее. В полутьме освещенного жирником мехового полога ее тело словно светилось изнутри, и от кожи исходил такой жар, будто внутри бушевал огонь. И дыхание у Каляны было жарким, оно напоминало летний горячий ветер, который неожиданно дыхнет на тебя, когда медленно плывешь на байдаре вдоль берега мимо обрывающихся к ожрытому морю глубоких долин.
Кагот сделал движение, чтобы отодвинуться от женщины, но Каляна по-прежнему была близко и упругой, налитой грудью касалась его тела, туманя ему сознание и будоража кровь.
Огонек в жировом светильнике от прерывистого дыхания людей мигнул и погас, и теплый меховой полог погрузился в жаркую тьму. Каготу показалось, что он вдруг поплыл по длинной узкой реке с горячей, исходящей паром водой. Такие речушки и ручейки в изобилии текли в окрестностях Инакуля, и в детские годы вместе с другими ребятишками Кагот с замиранием сердца забирался в них голыми ногами.