Маг-искуситель
Шрифт:
— Без паники, друзья: мы организуем дежурство, так что враг нас точно не застигнет врасплох. — Силимэри прогнала навязчивые мысли. — Было бы неплохо отправить гонца в деревню, чтобы хотя бы местные жители спали спокойно, но поскольку Екайлиброч не дал нам переводчика, то, скорее всего, спокойно спать этой ночью будут только мертвые. А мы можем выдвигаться к озеру — дальше, на поиски приключений.
Вскоре с зажженными факелами отряд эльфов прибыл в пункт назначения.
Аспидно-синяя ночь, спустившаяся
По периметру развернувшегося пристанища восточной армии стояли часовые — воины с длинными черными хвостами на затылках. Они незамедлительно сделали знак о приближении отряда эльфов своему лидеру Иглесиасу Амаурону, который задумчиво сидел у одного из костров в окружении своих соратников и печального бандуриста, исполняющего задушевные романтические композиции сильным мужским вокалом. Трещали кедровые шишки, и огненные искры фейерверками взлетали над косматыми языками бушующего огня. Обжигающим угольком и сердце Иглесиаса билось в буйной широкой груди. Он так и не дослушал душещипательную балладу о любви бедного рыбака к дочери всемогущего падишаха, и осенним листом, сорванным неукротимым ураганным ветром, поторопился скорее разыскать свою ненаглядную эльфийку среди сотен прибывающих союзников.
Силимэри верхом на уставшем единороге шла во втором ряду, и ее глаза, так же как и глаза Иглесиаса, искали знакомый образ, въевшийся глубоко в сознание, как татуировка через кожу в самое сердце.
Уилбер, узнав лидера восточных отрядов, придержал коня и обернулся к Силимэри:
— Можете забыть все, что я наговорил вам после обеда. Вы в праве распоряжаться свой жизнью, как заблагорассудится. Если у вас любовь, то, что тут поделаешь: целуйтесь на здоровье, — он одобрительно кивнул.
Силимэри промолчала в ответ. Она увидела своего героя, и у нее как будто пропал дар речи. Огни, палатки, воины, ночь и существующая опасность: все расплылось и потеряло всякий смысл. Только он, только она, только любовь.
Иглесиас подбежал к ее Беляшу и помог Силимэри спуститься. Он обхватил ее осиную талию сильными и в то же время нежными пальцами и трепетно прижал к своей горячей груди:
— Ти си моја најлепша девојчица на свету целом (Ты моя самая лучшая девушка во всем мире), — шептал он, — она очекивање као да су трајала вечност (Это ожиданье словно длилось вечность).
— Милый, — Силимэри терлась щекой о влажную кожу и вдыхала ее горько-сладкий запах, —
— Да, драга моја, ја разумем (Да, моя милая, я понимаю). Ты мое счастье! — повторил он.
Он обнял ее и легким прикосновением приподнял подбородок, обвел кончиком указательного пальца контур приоткрытых губ и заглянул в глаза, затуманенные от волнительных чувств и уставшие после изнурительного боя. Силимэри напрочь теряла голову: ей хотелось, чтобы он не прекращал прикасаться к ее коже, чтобы вновь поцеловал так же как за обедом: сладко, опьяняюще и томно. Но когда Иглесиас обнял ее сильнее, она вскрикнула от боли: «Ай, мое плечо», — и машинально охватила его правой рукой, закусив нижнюю губу и сложив брови домиком.
— Ти си рањена ? Повредила си се? (У тебя ранение? Тебя ранили?)
Иглесиас разволновался и бережно накрыл ладонь Силимэри своей ладонью. Он немым вопросом попросил разрешения взглянуть на рану и опустил ее руку вместе со своей. Медленно он оголил плечо и увидел окровавленную перевязку. Кровь на ней была еще свежей и оставляла следы на пальцах.
— Душо моја, то је моја грешка: Морао сам да будем близу тебе. Опрости ми. Кунем се да ћу од сада увек бити ту и нећу дозволити никоме да те повреди (Душа моя, это я виноват: я должен был быть рядом с тобой. Прости меня. Я клянусь, что с этого момента я всегда буду рядом и никому не позволю причинить тебе боль).
Силимэри погладила его по щеке. Ее тело горело огнем, и даже из пальцев сочился неистовый палящий жар.
— Душа моя, я догадываюсь, о чем ты говоришь, но до конца не понимаю, — шептала она, — не волнуйся, моя рана затянется и все будет хорошо.
— Ти гориш (Ты вся горишь).
Иглесиас подхватил ее на руки и понес в свою палатку, протискиваясь через столпившихся у костров воинов. Силимэри легонько обнимала его за шею, чувствуя себя в полной безопасности. От Иглесиаса исходила забота, и рядом с ним хотелось быть слабой.
Они скрылись от глаз любопытных вояк, предоставив им право разглядывать только тени. По центру верхнего каркаса на изогнутом в виде змеи крючке висел масляный фонарь, освещающий табачные коричнево-зеленые полотна ткани в золотисто-кукурузный цвет. Иглесиас бережно уложил Силимэри на настил из душистой травы, прикрытый покрывалом из мягкой приятной на ощупь ткани с вышитым красными и желтыми нитями орнаментом из ритмически упорядоченных элементов восточной культуры.
— Вратићу се ускоро моја љубави (Я скоро вернусь, моя любовь), — он поцеловал ее в губы коротким поцелуем и выбежал из палатки.
Силимэри наконец-то смогла закрыть глаза и расслабиться. Ее лицо блестело от пота и в искусственном освещении походило на красивую отлитую бронзовую маску, плотно прилегающую к коже. Руки свободно лежали вдоль тела, и только грудь вздымалась от глубоких и протяжных вздохов.
Как и обещал, Иглесиас не заставил себя долго ждать. Он принес таз с теплой водой, белое полотенце, мыло и чемоданчик с медицинскими принадлежностями. Силимэри сразу заметила его возвращение и улыбнулась, глядя в его обворожительные, но настороженные глаза.