Мафиози
Шрифт:
Ее лицо окаменело, и затем скованность распространилась по всему ее телу, перешла на руку, державшую пистолет. Она дала ему соскользнуть на пол, уже не было сил его держать, и тем более противостоять Валентино, потащившему ее в постель:
– Для тебя большая честь заниматься любовью со своим завтрашним падроне, - урчал тот, пока ее раздевал...
Ей было не впервой оказываться в кровати с отвратительным мужчиной, записывая на магнитофон его реакции для целей падроне. Теперь, однако, она это делала ради себя и Марио. Дала Валентино возможность опьяниться триумфом завоевателя и бесконечно хвалиться той игрой, которую «семья»
– Падроне... К нам посетительница. Хочет вас видеть немедленно, - вежливо сказал слуга Карузо.
– В такой час. Кто такая?
– Клаудиа от Паганини!
– Клаудиа?
– вздрогнул, будто получив удар тока, Карузо.
– Великая соблазнительница?
– поправил галстук Квазимодо.
– Зачем он ее посылает в такое время на нашу виллу?
– Пусть немедленно войдет, - крикнул Карузо слуге.
Когда появилась Клаудиа, все поняли, что она принесла им какое-то важное известие от Паганини. Она была без косметики, бледная, с огромными глазами, придававшими ее красоте холодную жестокость, подобную лицу судьбы в космогонические моменты. Глубокий, глухой тон ее голоса, когда она поздоровалась, приготовил их к тому, чтобы услышать нечто очень важное. Но не то, что произнесли ее уста.
– Падроне Карузо, - сказала она.
– Я пришла спасти от безвинной смерти человека, которого я люблю. Я не прошу милости. Ты не останешься в накладе.
– Я тебя не понимаю, Клаудиа, - посмотрел на нее в недоумении Карузо.
– Когда ты выслушаешь это свидетельство, ты поймешь, - сказала она, вытаскивая магнитофонную пленку из своей сумочки...
Глава 14
Игнацио Паганини рассматривал с чувственным наслаждением утонченного собирателя орхидею сорта «Клаудиа» у себя в оранжерее, когда зазвонил телефон:
– С вами хочет поговорить достопочтенный Боккачио Карузо, - сообщил секретарь.
– Я вас соединю?
– Да, - выразил нетерпение Паганини.
Голос Карузо был официальным и печальным, хотя в нем было достаточно ноток радости.
– Алло, Игнацио... Ты знаешь, откуда я с тобой говорю?
– Откуда?
– Из мотеля «Хай Лайф».
– О...о...
– промычал трагическим тоном Паганини.
– Да, да... Из того самого отеля, в котором ты убил моего сына Америко... Мотель сейчас, конечно, покинутый и пустой, потому что район перенаселен неграми... Но я, верный традиции, снял его целиком на сегодня у владельца... Хочу отомстить за сына в том же месте и тем же способом.
– О, боже мой, - простонал Паганини.
– Думаю, ты не забыл, как его убил...
– Это была жестокая и бесчеловечная эпоха...
– ответил дрожащим голосом Паганини.
– Ты его поместил живого в металлический гроб, закрыл герметически крышку и вынудил умереть от удушья... А в то время, пока продолжалась агония, ты мне звонил и вынуждал слушать удушливый хрип моего
– Разве ты безгрешен, Боккачио?... Разве ты не делал того же и еще хуже?
– сказал со всхлипом Паганини.
– Я делал многое, но не это... Не это! И я очень рад, что сейчас это сделаю...
– Сейчас?...
– произнес с ужасом Паганини. – Ты хочешь сказать...
– Как раз то самое... Твой любимый сын, Марио, находится в этот момент здесь, связанный и засунутый в подобный же металлический гроб... Ему, знаешь ли, подошла коробка. Он в ней поместился как черепаха в своем панцире... Ты меня слышишь, дорогой Игнацио?
– хихикнул с сатанинским садизмом Карузо.
– Марио... Мой несчастный мальчик... Я тебя убиваю, - вскрикнул с мукой Паганини, и его начали душить рыдания.
– За грехи родителей мучаются дети...
– И как мучаются… И как мучаются... Самым жутким образом...
– подбросил перцу с того конца Карузо.
– Боккачио... Лучше убей меня! – произнес драматически Паганини.
– Я предпочитаю убить твою душу, - сказал тот безжалостно и твердо.
– Она умрет постепенно, как умирала моя, когда я слышал страшный звук закрывавшейся герметически крышки гроба над моим любимым Америко... Целых пятьдесят минут я слушал, как он бьется и трепещет...
– Не преувеличивай, Боккачио... Его агония не продолжалась так долго. За десять минут все было кончено...
– Десять минут? Ты хочешь сказать, что мой сын продержался так мало? Это поклеп. Оскорбление памяти Америко...
– раскалились провода от гнева Карузо.
– У меня не было намерения его оскорбить... В любом случае, какое это имеет значение?
– Очень большое... Очень большое... У меня, как у настоящего американца, спортивный характер и психоз на рекорды. Особенно в случае, когда рекордсменом является мой сын, Всем известно, что он прожил целых пятьдесят пять минут в герметически закрытом гробу. Я очень хочу знать, сколько проживет твой. Предлагаю пари, что он не продержится и полчаса...
– Боккачио... Ты с ума сошел? Предлагаешь мне пари в столь трагическую минуту для моего отцовского сердца?
– Почему, собственно?... Разве трудно засечь время конвульсий?
– О бог мой... Да минет меня чаша сия, - совсем пришел в упадок Паганини.
– Зуб за зуб, Игнацио... Всадил нож и получай нож...
– Мадонна,- расплакался в старческой немощи Паганини.
– Игнацио... Помолись хорошенько за своего сына... В эту минуту мы закрываем крышку гроба. Естественно, мы ее герметически заварим, так, как сделал ты, друг. Напряги хорошенько слух, чтобы услышать последние стоны Марио...
Паганини напряг слух и слушал, вплоть до того момента, пока они окончательно не смолкли, вопли и удары с того конца телефонного провода. Если б его, однако, видел в этот момент Карузо, того хватил бы удар. Потому что несгибаемый коллега вовсе не рвал на себе волосы и усы, напротив, улыбался с дьявольским выражением и потирал руки, как хитрый делец, обеспечивший себе крупную выгодную аферу.
– Порядок, Паганини, - сказал через некоторое время Карузо.
– Все уже кончилось. Я тебе не говорю о рекорде твоего сына, потому что у меня есть такт и я не хочу тебя еще больше огорчать. Но можешь приехать со своими людьми, чтобы его забрать и похоронить, как подобает сыну руководителя.