Мадрапур
Шрифт:
– После того как Майк уехал в Мадрапур – всегда. Я целые дни валялась с сигаретой на постели и читала полицейские романы.
– Но послушайте, дитя мое, – говорит Мюрзек ласковым тоном призванным немного смягчить высказываемое ею порицание, – ведь так бездельничать непростительно.
– Я не бездельничала. Я ждала.
– Чего же вы ждали?
– Я ждала Майка. Когда полгода назад Майк меня бросил, он возвратился в Соединенные Штаты, а потом написал мне, что на средства какой-то компании, которая ищет золото, отправляется в Мадрапур.
– Золото в Мадрапуре? – с удивлением спрашивает
– Никогда об этом не слышал.
Они глядят друг на друга, потом на Мишу, но, видя, что их короткий обмен репликами поверг ее в явную растерянность, замолкают.
Теперь беспощадные синие глаза Мюрзек вспыхивают. Преувеличенно слащавым тоном она обращается к Мишу:
– А этот Майк… – Она прерывает себя, потом продолжает с фальшивой доброжелательностью: – А этот Майк, я полагаю, ваш жених?
– В каком-то смысле да, – отвечает Мишу.
– И этот Майк, – говорит Мюрзек, наклоняясь вперед и нервно сплетая на коленях свои худые пальцы, – и этот Майк, – говорит она с любезной улыбкой, которая обнажает ее желтые от никотина зубы, – написал вам из Мадрапура?
– Нет, – говорит Мишу и внезапно пугается, словно тоже догадалась, какой удар ей собираются нанести. – Майк, – продолжает она с виноватым видом, – вообще редко пишет.
Мюрзек облизывает языком пересохшие губы.
– Выходит, Майк не просил вас приехать к нему в Мадрапур?
– Нет.
Мюрзек выпрямляется и, вытаращив горящие глаза, обращает к Мишу свою желтую физиономию.
– В таком случае, – говорит она тихим свистящим голосом, – откуда вы знаете, что застанете его в Мадрапуре, когда вы туда прилетите?
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Мишу открывает рот, но не может произнести ни слова, у нее опускаются углы губ, лицо дрожит, будто она получила пощечину.
Все, что происходит следом, надрывает нам сердце. Мишу смотрит на мадам Мюрзек с умоляющим видом, словно она одна может восстановить то, что сама же с таким искусством разрушила. Но мадам Мюрзек не смягчается. Она молчит, опускает глаза и, чуть заметно улыбнувшись, проводит ладонью по юбке, точно желая ее расправить. Не знаю почему, но этот жест окончательно делает ее для всех ненавистной.
В холоде, сковавшем салон после реплики Мюрзек, мадам Эдмонд встает, и еще до того, как она успевает шагнуть вперед, мы уже знаем, что сейчас она пересечет круг и направится в туалет. Это одно из неудобств кругового размещения мест: никто не может облегчить мочевой пузырь без того, чтобы об этом тут же не узнали все остальные.
Чтобы добраться до занавески туристического класса, мадам Эдмонд надо сделать не больше пяти-шести шагов. Но, делая их, она вся колышется, и мы, сидящие в правом полукруге, все, кроме индуса, смотрим на это колыханье. Плотно облегающее ее зеленое платье в крупных черных разводах было выбрано ею не без расчета. Пониже спины на нем красуются два крупных орнамента, и движение усиливает их декоративный эффект. За этими орнаментами мы и следим.
Как только занавеска за ними закрылась, Пако покидает свое место, пересекает круг и опускается в кресло, которое освободила мадам Эдмонд. На свой манер, грубовато и простодушно, он пытается утешить
Пако всех нас просто умиляет отеческими чувствами, которые можно прочесть в его круглых, выпученных больше обычного глазах; от усилий убедить Мишу лысина его порозовела; надо честно признать, что он не слишком-то умело отстаивает свою правоту, но, как большой добрый пес, исполнен готовности всегда оказать услугу. И всех удивляет грубость мадам Эдмонд, которая, вновь появившись в салоне, говорит резким тоном, сверкая глазами:
– Прошу освободить мое место. Садиться на ваше я не собираюсь.
Пако краснеет, но, к моему немалому удивлению, не отвечает на этот оскорбительный выпад. Он встает и, повернувшись, без единого слова, с тем же напыщенным и одновременно неловким видом, который делает все его движения немного смешными, возвращается к своему креслу. Я изумлен, видя, как этот человек, столь вспыльчивый и тщеславный, не пикнув стерпел грубый окрик, и с этой минуты у меня возникает ощущение, что мадам Эдмонд и он знают друг друга и что Пако по каким-то причинам не имеет желания вступать с нею в спор.
Что до мадам Эдмонд, пора наконец сказать и о ней.
Ах, ну конечно, разве может она не гордиться собственным телом! Крупная, светловолосая, хорошо сложенная, с упругой грудью, которая прекрасно обходится без бюстгальтера, и оба тугих соска дерзко торчат под тканью платья, мадам Эдмонд пристально смотрит на всех сидящих в салоне мужчин, смотрит затуманенными глазами и приоткрыв рот, словно от одного только их вида у нее слюнки текут. Своим ртом она вообще играет очень охотно и имеет привычку, глядя на вас, все время облизывать круговыми движеньями губы, и вы поневоле начинаете думать, что являетесь для нее лакомым куском.
Вначале я увидел в мадам Эдмонд безобидную нимфоманку, но нечто непреклонное, каменное, порою мелькающее у нее в глазах, привело меня к заключению, что в этом выставляемом напоказ разгуле секса есть свой расчет; приветливая и ласковая, эта дама будет вас, разумеется, усердно обхаживать, но отнюдь не из одной лишь любезности.
Ее платье с так удачно размещенными разводами не позволит вам ни на мгновенье забыть об упругости ее бюста, о необъяснимой способности ее сосков всегда пребывать в напряжении. К тому же оно щедро открывает для обзора ее нижние конечности.
Глядя на них, задаешься вопросом, как им удается быть такими ладными и стройными, если она так мало пользуется ими для ходьбы или бега. Но все же я не решаюсь видеть в них только дар Божий. Ибо дар тратится безоглядно, тогда как мадам Эдмонд управляет своим хозяйством довольно расчетливо. С той минуты, когда я сел в свое кресло, я наблюдал, как она, играя глазами и ртом, ласкает манящими взорами всех имеющихся в наличии мужчин. Исключая Пако. Это исключение, даже еще до злобной ее выходки против Пако, меня и насторожило, тем более что сам лысый господин тоже ни на миг не позволил своему взгляду скользнуть в направлении мадам Эдмонд, а ведь она не может не привлекать к себе внимание! Даже Караман и тот несколько раз едва не угодил в ловушку – при всей своей, казалось бы, защищенности от соблазнов подобного рода.