Мадам
Шрифт:
На следующий день я проснулась только к вечеру. Карл был уже дома. Он принес букет красных роз и старался быть таким же нежным, как прежде.
Пытаясь вымолить прощение, он пригласил меня провести уик-энд в родительском загородном доме в Хэмптоне. Если бы он предложил провести несколько дней в тюрьме, это было бы не хуже. Я согласилась лишь потому, что он хоть как-то пытался сохранить наши отношения. Но только сама мысль о его матери уже вызывала во мне тошноту. Кроме того, не было сомнений, что эти чувства взаимны.
Низость его матери в эти дни перешла все границы. Она прекрасно знала, что мы с Карлом живем вместе уже больше
Словом, если бы закон разрешал матерям выходить замуж за сыновей, то она ни секунды бы не колебалась. У Карла тоже был развит довольно сильный эдипов комплекс, но основывался он не только на чувствах. Мать как-то пригрозила лишить его наследства, а сама мысль, что он не сможет завладеть ее деньгами, чуть было не вызвала у Карла сердечный приступ.
Как я и предполагала, жизнь в их доме оказалась невыносимой. Я все время старалась лишний раз не попадаться на глаза будущей свекрови, дабы не спровоцировать какой-нибудь дикой сцены. Отец Карла на уик-энд не приехал, предпочел отправиться на рыбалку, и я сильно подозреваю, что он всегда стремился держаться как можно дальше от постоянной болтовни жены. Дни напролет я проводила за роялем, ведь я двенадцать лет изучала классическую музыку, и музицирование неизменно доставляло мне большое удовольствие.
Наконец, настал последний день нашего пребывания в этом доме. Я сидела в одной из комнат у входной двери и читала. Раздался звонок, и мадам Гордон пошла открывать дверь.
Со своего места я прекрасно видела посетителя, молодого человека лет семнадцати, очень загорелого, с длинными, до плеч, светлыми волосами.
Всегда такое строгое, лицо матери Карла вдруг осветилось самой обольстительной, по ее мнению, улыбкой.
– Привет, – проскрипела она. – Чем могу быть вам полезна?
– Это дом доктора Джонсона? – спросил симпатичный парень.
– Нет, я доктор Стоун, – она назвала фамилию, под которой практиковала, – а я не могу вам чем-нибудь помочь?
– Я ищу доктора Джонсона, – нетерпеливо перебил юноша. – Он живет не здесь?
– Нет, но зайдите хотя бы чего-нибудь выпить, – предложила она, как-то странно хихикнув.
– Спасибо, нет, мадам. У меня срочное дело, – сказал он и быстро ушел.
Мадам Гордон закрыла дверь, улыбнулась своему отражению в зеркале, поправила бантик в волосах и, наконец, заметила меня.
– Ах, Ксавьера, – воскликнула она, густо покраснев – Вы здесь?
И добавила:
– Вы видели? Кто это – юноша или девушка?
– Если бы девушка, вы бы не были так взволнованы, – ответила я.
Тут зазвонил телефон. Она взяла трубку, видимо, с большим облегчением оттого, что ей не пришлось отвечать. Однако я понимала, что позволила себе слишком много, и знала, что эта старая мегера успокоится только тогда, когда снимет с меня скальп. На тропу войны она ступила в машине, на обратном пути в Нью-Йорк.
Как обычно, она сидела впереди, рядом с ее дорогим сыном, а я, его невеста, должна
– Наверное, в Амстердаме квартиры слишком дороги, – заметила она.
– Почему?
– Да потому, что у голландок есть странная привычка устраиваться у друзей, так и не выходя за них замуж. Должна же быть какая-нибудь веская причина для этого?
Это была уже последняя капля в чашу моего терпения.
– Мадам Гордон, – начала я, – ведь я не случайно живу у вашего сына, не выходя за него замуж. Если вы слегка напряжете ваши куриные мозги и сопоставите факты, вы вспомните, что ваш сын официально попросил моей руки у моих родителей и настоял на том, чтобы я приехала сюда, осыпая меня обещаниями. Он же и устроил меня у себя, уверяя, что это дело временное, хотя длится оно уже девять месяцев. К тому же я сама вношу свою часть квартплаты, зарабатываю себе на жизнь и хочу найти отдельную квартиру. Так что если уж эта ситуация кому-то выгодна, так только не мне.
Я обрушила на эту ужасную женщину весь так долго копившийся гнев.
– Я все терпела: и ваше недружелюбное отношение, и ваши телефонные звонки среди ночи, и негостеприимную атмосферу вашего дома. В нем так же весело, как в похоронном бюро. Ну, а уж когда рядом нет слуг, так вы и руки не протянете, чтобы налить что-нибудь кому-то или предложить орешков. Какой контраст с домом моей матери! Она из кожи вон лезет, только бы ее гостям было хорошо… Неудивительно, что ваш муж больше не в состоянии вас терпеть и, как сказал мне ваш дорогой Карл, уже десять лет не живет с вами. Да и вся ваша собственная семья втихомолку смеется над вами. Единственный ваш друг в ней – эта ужасная псина. Правда, надолго ее не хватит, ведь она, как и вы, разваливается от старости. У вас хватает наглости критиковать мою семью, так позвольте вам напомнить, что я с вашим сыном из одного круга, а мой отец был куда более известным врачом, чем ваш муж… Однако мы евреи и потеряли все, что имели, а вот вы спокойно отсиделись в своем углу, почитывая романы. Нам не стыдно быть евреями, мы гордимся тем, что выстрадали! Ну, а вы были бы куда более счастливы, если бы успокоились, прекратили молодиться и приняли бы как должное ваш полувековой возраст!..
Тут она обернулась и дала мне сильную пощечину.
На всем протяжении моей филиппики Карл будто воды в рот набрал. Даже когда я замолчала, он не проронил ни слова. Я-то надеялась, что он меня защитит… Остаток дороги мы провели в полном безмолвии.
Я знала, что мадам Гордон не потерпит, если последнее слово останется не за ней. И правда, когда мы привезли ее на Саттон Плейс, она бросила в мой адрес:
– Я добьюсь, чтобы вас выслали. Вас отправят назад в Голландию. В конце концов, кто вы такая? Да никто, даже не иммигрантка!
Она поднялась по лестнице и хлопнула входной дверью.
Мы вернулись домой. Разделись, чтобы принять душ. Не было сказано ни одного слова, хотя я и ждала, что он, по крайней мере, хотя бы извинится.
Вместо этого он поднял крик:
– Больше никогда не говори так с моей матерью! Ведь ты этим совсем разрушила все наши брачные планы.
Будто бы они у него были!
В гневе он схватил вешалку для одежды и замахнулся на меня. Когда я вижу, как мужчина бьет женщину, я всегда выхожу из себя. Я убеждена, что так поступают только скоты и трусы.