М7
Шрифт:
– Я дам тебе пятьсот рублей.
– Ты же говорил, что у тебя есть тысяча.
– Но мне же надо завтра на что-то обедать.
Тут Кати не выдержала и залепила Николаю едкую пощечину, одну, вторую... Рука-то тяжелая, она же каждое лето детства и отрочества провела в Балашихе и знает, что такое драться. Он схватил Кати за руки, пытаясь предотвратить очередной удар, и кинул ее разгневанное тело на кухонный диван. Кати головой ударилась о стену, глаза налились злостью и яростью. Она хватала со стола посуду и кидала в него тарелки, стаканы, когда дело дошло до ножей,
– Чтоб ты сдох!
– крикнула Кати, взяла куртку и скрылась в ночном городе, перед уходом растоптав почти погасший от увиденной жестокости сигаретный окурок.
Кати приехала к матери поздно ночью, заплаканная, с раздутой щекой. Ей было стыдно. Ведь это она должна помогать ей, а не наоборот. Мать Кати открыла потертый кошелек, выгребла все, что было, оставив лишь пятьдесят рублей на маршрутку и булочку. Кати уже готова была ехать в бесплатную городскую поликлинику и драть злосчастную мудрость без анестезии. Но мать настаивала, чтобы Кати отправилась в хорошую ночную платную стоматологическую клинику, даже повысила голос несколько раз.
– Так странно, мам! Вот у тебя почти нет денег, ты еле сводишь концы с концами - но случись что, ты первая помогаешь людям. Не только мне. А эти жлобы, Колины родители, сами из Мухосранска приехали, татарскую нефть гоняли, загоняли, приватизировали, обманывали всех подряд. И вот теперь у них денег хоть жопой жуй, а ведь никому не помогут.
– Так дело ведь не в том, сколько у тебя денег, а в том, что ты с этими деньгами делаешь. Вот сделаешь что-то хорошее - и тебе легче на душе становится, а зажал ты их, живешь с ними в обнимку - и свет в тебя не проникнет.
– А этим зачем свет? Им и так хорошо. А ты ведь не счастлива.
– С чего ты взяла? Разве люди бывают счастливы, только если у них денег много? Нет, и без этого можно быть счастливым. Есть столько вещей, которые ни за какие деньги не купишь.
– И еще есть очень много вещей, которые ты хочешь купить, а не можешь, - показала свой цинизм Кати. Она же не хотела становиться такой. Видит Бог, она была другой. Верила во многое, невзирая ни на логику, ни на опыт, - но у всего, даже у веры есть свои пределы.
– Ну купишь ты их. Пару дней счастья, а потом что? Пустота.
– А с любовью не так? Это же тоже несколько месяцев эйфории, а потом пустота.
– А это просто не любовь. Ладно, давай езжай, пока у тебя из щеки вторая голова не выросла, - сурово приказала мать, а смиренная дочь послушалась. Ее так воспитали.
Кати поклялась к утру привезти все, что останется, а в пятницу вернуть общую сумму долга.
Оказалось, зуб рос вне зубной дуги, случилось воспаление надкостницы, и мудрость подлежала немедленному уничтожению. Кати наложили три шва, у зуба были корни больше трех сантиметров.
Она вернулась домой к матери под утро. С оставшимися деньгами. Все бережно уложила матери в кошелек в порядке убывания купюр. И легла в своей детской комнате, скукожившись, не разбирая дивана.
Шумела набережная, стучали
Вечером следующего дня девушка вернулась в съемную квартиру и принялась убирать кухню после семейных боев, резала пальцы осколками, слизывала кровь, сплевывала слезы. Это и есть брак.
Но теперь Кати понимала, что не всегда брак есть любовь. Посреди ночи Николай вернулся в квартиру, прошел в спальню прямо в обуви. И бросил на кровать скомканные десять тысяч рублей.
Он посмотрел на мусорный мешок, наполненный разбитыми чашками и надеждами, в прихожей.
– А ведь могла попросить по-хорошему. Ты посмотри, что вчера устроила.
Он был напряжен и безучастен.
– Мне не нужны твои деньги - оставь себе. Я справлюсь.
– Кати подняла глаза с книги на него, потом опустила взгляд на его грязные ботинки и добавила: - Ты можешь спать с кем попало, встречаться с кем хочешь, только, пожалуйста, снимай ботинки, не ступая на паркет.
– И тебе совсем не больно такое говорить?
– Мне больно, когда ты оставляешь грязь и соль с улицы на паркете - вот это мне как ножом по сердцу.
– Кати теперь стояла двумя ногами на земле, оставив мечты и сказки где-то вчера. Или чуть раньше, просто еще не успела предоставить себе отчет о случившемся.
– И тебе не жаль?
– До Николая вдруг дошло, что Кати уже не та, что была несколько лет назад. Другие глаза, другой голос - она зачерствела и закалилась... Больше не было той девчонки с открытыми глазами, которая вызывала умиление одним только взглядом. Перед ним сидела удрученная, жестокая, холодная женщина с внешностью все той же Кати. Но с чужими - уже не родными глазами.
– Мне жаль, что я уже не могу на тебя обидеться и разозлиться. Мне жаль, что нам не о чем говорить, но еще больше мне жаль, что мне уже совсем не жаль.
– Кати была как никогда честна. И не пыталась сглаживать острые углы. Их брак - сплошной многоугольник.
– Ты любила меня когда-нибудь?
– Николай присел на край кровати.
– Наверное, да. Но сейчас уже и не вспомню, когда это было. Пару лет назад, когда мы хотели детей и были уверены друг в друге.
– Признайся, скажи, что никогда меня не любила, что тебе просто нравилось, как ты могла мной управлять, давить и продавливать. И я соглашался. И делал все так, как ты этого хотела. Ты хоть раз задавалась вопросом, счастлив ли я?
– И тут мы с тобой оказались солидарны. Впервые у нас одинаковые претензии друг к другу.
Они оба были заперты в безысходности брака, в безымянных обидах, в безденежье, в безобразном стечении обстоятельств.
– А зачем все это нужно, если мы не счастливы?
– резюмировал Николай.
– Давай разведемся, - подвела черту Кати.
Николай стоял на пороге и не знал, стоит ли заходить в квартиру или, может... уехать... прочь. Подальше. Дать Кати время остыть... Хотя какое время - она и так уже ко всему остыла. А главное, к нему - собственному мужу. И Николай ретировался.