М. П. Одинцов

Бабоченок Петр Александрович

диапазон высот и скоростей полета. Мощное вооружение и сложную технику воздушному бойцу

приходится применять под воздействием больших физических перегрузок, а случись в боевой обстановке

— и на пределе человеческих возможностей. В это время, оказавшись, что называется, на стремнине

активного [119] процесса обновления оружия и техники, Одинцов честно и прямо задает себе вопрос: что

надо сделать, чтобы самые суровые испытания не явились неожиданностью, чтобы быть всегда готовым

смело

вступить в бой с любым врагом, навязать ему свою волю, добиться победы, сохранить в

жесточайшем бою не только мужество, но и ясное сознание?

О его заботах того времени хорошо сказано им самим в «Записках летчика» вот этими строками:

«Трудно... привыкать к теперешним условиям службы. Началась новая эпоха — радиокомпасов и

радиомаяков, дальномерных и инерциональных навигационных систем, бортовых локаторов и счетных

машин. Они изменили людей. Молодых летчиков и штурманов не интересует, как нас прежде,

самолетовождение по магнитному компасу и земным ориентирам.

Появившиеся возможности оттеснили, отодвинули на второй план старые летные истины. Упростилось

отношение людей к небу, заоблачные выси теперь доступней человеку. Однако эта «легкая» досягаемость

по-прежнему очень обманчива. Излишне доверчивые дорого платят за свои ошибки».

Напряженной жизнью жили в те дни аэродромы. А тут еще надо было пережить те самые, не очень

простые для авиации времена, о которых авиаконструктор А. С. Яковлев впоследствии писал: «...бурное

развитие ракетной техники, сопровождавшееся переоценкой возможностей беспилотных летательных

аппаратов, привело к появлению ошибочных и вредных теорий об отмирании военной авиации»{4}. А

кому понравится перспектива «отмирания» дела, которому посвятил всю жизнь, без которого она

потеряла бы смысл? Выстрадал и это. Утвердилось чувство [120] сопричастности к делам

государственной важности и личной ответственности за их исход.

Валерий Чкалов в свое время сказал: «Если хотите счастливо жить — знайте хорошо свою профессию».

Одинцов хотел быть счастливым тем счастьем, которое подарили ему испытания в огненном небе, родная

авиация, без которой свое существование не мыслил. Перспективы творчества, новаторства открывает

надежная, основательная профессиональная подготовка. В наш бурный век стремительно стареют две

вещи — устоявшиеся понятия и техника. Значит, учиться надо, решил он. И стал готовиться в Военно-

воздушную академию.

Не просто все это было. Но что делать? Имел всего-то и «университетов» — семь классов, аэроклуб, школы пилотов и четыре года войны. На фронтах и в послевоенные годы многое забылось, выветрилось.

И двадцатипятилетний заместитель командира полка майор Одинцов садится за учебники. А потом

поехал

в столицу, чтобы штурмовать еще одну цель — военную науку. Всего год ему понадобилось, чтобы одолеть экстерном программу средней школы и курсы. Приехал поступать в академию, когда

конкурс туда держали 140 Героев Советского Союза.

Напористый, решительный, он и здесь не допускал мысли, что как-то можно спокойненько прожить, будучи администратором собственной военной славы. И теперь он не дает задерживаться своему кораблю

в тихой бухточке с теплой стоячей водой, откуда можно и не выбраться.

Думал ли он о карьере? Возможно. Но главное — о своем соответствии месту и времени. Как и любому

сильному, волевого склада характера, большого партийного и гражданского мужества человеку, ему был

необходим рост. [121]

Но никогда, не понимал он учебу как путь в генералы. Когда человек постигает глубинные вершины

своего мастерства, он, совершенствуясь, становится специалистом в подлинном смысле слова.

Одаренный аналитическим мышлением, редкой памятью, наблюдательностью, умением делать выводы

из опыта войны и мирных армейских будней, учиться в академии начал хорошо. Семестр пролетел как в

сказке. Но и тут война догнала его, ударила наотмашь. Ее огненные трассы, фронтовое кочевье

напомнили о себе неожиданно и неумолимо.

Еще утром слушатель Одинцов был деятелен, а к вечеру пластом лежал на госпитальной койке. Значит, все-таки не ушли в небытие те жаркие кровавые дни неба сорок первого. Болезнь подкралась и пришла

внезапно и коварно, в самый неподходящий момент. Хотя и вообще-то бывает ли для болезни

«подходящее» время? Но тут, в расцвете творческих сил, беда эта казалась особенно тяжкой и нелепой.

Нефрит — острое воспаление почек — такой поставили диагноз. Тяжелейшей формы. Болезнь

изнурительная, злая. Нет, чего-чего, а уж такого препятствия он себе не представлял. Ну не насмешка ли

судьбы — уцелеть в боях, а среди мира немедленно ложиться на госпитальную койку? Опять надежная

опека врачей. Лекарства, диеты и полный покой.

Три томительных, нудных месяца. И снова категорическое заключение: «Летать нельзя! Пилотом быть не

может». Как и семь лет назад, не прошел строгую медкомиссию. Возможно, по силе трагичности этот

случай и уступал тому, в сорок первом. Но не будем сравнивать — такое сравнение вряд ли правомерно.

По крайней мере, сам Михаил Петрович считает, что даже на фронте ему было легче, чем в те дни.

«Как же так?» — пытался он понять случившееся. [122] Будто на взлете, при разбеге двигатель отказал, форсаж отключился. Все его существо опять, как на войне, захлестнула боль разлуки с небом. Не одну