Лютер
Шрифт:
Мучительно долго никто не появлялся. Кучер уже встревожился. Он получил твердые указания и значительную сумму денег вперед, но жизнью своей рисковать не собирался. Его обуял панический страх. А что будет, если кто-нибудь выдаст и его, и монахинь? Похищение монахини каралось смертью. По дороге сюда он видел в придорожных канавах множество окровавленных трупов: то были крестьяне из деревушек вокруг Гриммы, которые осмелились поднять руку на своего господина. Всего два дня назад свершилась эта ужасная расправа. Даже и подумать страшно, что сделают с ним судьи, если…
И тут с тихим скрипом в стене открылась маленькая калитка. Кучка одетых
— Ну наконец-то, давно пора, — проворчал кучер и соскочил с козел.
Облегченно вздохнув, он помог женщинам забраться в повозку.
— Живо в бочки! — тихо распорядился он. — Нельзя возбуждать ни малейшего подозрения. Как только моя повозка перевалит вон через те холмы, вы будете считаться беглыми. Вас могут судить!
— Это нам известно, — ответила одна из монахинь. — Позаботьтесь о том, чтобы они оказались в безопасном месте. Отвезите их в Торгау, к советнику Леонарду Коппе. А уже он обеспечит им надежное сопровождение до Виттенберга. Обо всем остальном позаботится Господь!
Женщина повернулась и отошла назад, к калитке. Она явно решила остаться в монастыре.
Катарина, которая уже залезла в повозку, помахала ей на прощанье.
— Может быть ты все-таки изменишь свое решение, тетушка? — спросила она женщину.
Монахиня отрицательно покачала головой:
— Нет, пока мои помощницы не переняли от меня все тонкости моего искусства, я не могу уйти. Ведь я врачевательница, единственная в монастыре, кто разбирается в целебных травах. Настанет время, и я спрошу совета у своей совести. И тогда мы, быть может, встретимся, дитя мое!
— Поторопитесь, сестры! — не выдержал кучер. — Мы должны исчезнуть раньше, чем монахини закончат свои молитвы!
Катарина примирительно улыбнулась ему. Она сняла с головы покрывало, бросила последний взгляд на сестру-врачевательницу и полезла наконец в пропахшую рыбой бочку.
Мартин все больше тревожился, узнавая о новых и новых волнениях. И опять его словами оправдывали дела, которые ему и во сне не снились. Ему казалось, что по всей империи текут реки крови. Он сочувствовал бедствиям крестьян, потому что знал: целые деревни умирают с голоду из-за того, что помещики забирают себе всё, до последнего мешка зерна. Но разве силой можно чего-то добиться? Восстание дубинок и топоров против мечей и пушек?
Но терпению крестьян, казалось, пришел конец — несмотря на все усилия Мартина и его соратников. Реформаторы неустанно проповедовали справедливость и вводили всяческие изменения. В Виттенберге отменены были праздники в честь святых и панихиды, вместо помпезных церковных церемоний Мартин и его сторонники требовали скромной службы с речью священника и молитвами на немецком языке. Новый Завет на немецком языке, который осенью наконец-то был напечатан, пользовался невероятной популярностью и начал свое победное шествие по всей империи. Теперь Мартин трудился над переводом Ветхого Завета, но уже с древнееврейского.
Крестьяне же в своей борьбе против угнетения господ чувствовали себя покинутыми, им казалось, что их бросили в беде. Они упорно добивались отмены крепостной зависимости, барщины, свободного права на охоту и рыбную ловлю. В своем послании Мартин обращался к предводителям восставших и просил их подождать. Мир, писал он им, недостаточно окреп, чтобы выдержать
Однажды утром, когда он уже собирался отправиться в церковь, к нему ворвался Спалатин.
— Пойдемте скорее со мной! — задыхаясь, прохрипел он. — Быстро!
Мартин испуганно взглянул на секретаря. Обычно Спалатину всегда удавалось скрывать свои чувства под холодной маской чиновника. Видимо, произошло что-то страшное.
— Что-то с его светлостью? Неужели его состояние ухудшилось?!
— Курфюрст Фридрих чувствует себя соответственно обстоятельствам, — сказал Спалатин, — но речь не об этом. Совсем рядом с городом произошло чудовищное сражение. Сотни, нет, тысячи крестьян собрались в одной деревне за лесом и построили там себе временное жилье…
Сердце у Мартина бешено заколотилось.
— Что вы сказали?!
— Многие из ваших виттенбергских прихожан примкнули к восставшим, хотя и вы, и курфюрст отговаривали их от этого. Пойдемте, вы сами всё увидите. Лошади уже у ворот!
Вместе со Спалатином Мартин отправился на юго-восток от города. Вскоре он заметил струйку дыма, которая поднималась над верхушками деревьев. Несмотря на моросящий дождь, который шел с раннего утра, в воздухе стоял тяжелый запах гари.
Мартин направил лошадь по узкой перемычке между двумя огромными лужами. Река, как часто бывало в это время года, вышла из берегов, затопив луга. В ужасе Мартин начал замечать, что вода в ямках от копыт все сильнее окрашивается кровью. И тут он увидел мертвые тела — бесчисленное множество мертвых тел, всюду, куда ни глянь. Распухшие тела плавали в воде. Ветви деревьев превратились в виселицы.
— Мы приехали слишком поздно, — глухим голосом проговорил Спалатин.
Внезапно они оказались на опушке леса. Перед ними были заросшие сорняками и заболоченные поля, которые никто уже не обрабатывал, а за ними виднелись какие-то хижины. Запах гари ослабел, здесь царил запах тлена. Из-под их ног из кустов с тревожными криками выскочили две куропатки.
На гумне все тоже было завалено трупами. Они увидели двух монахинь во вспоротых одеждах, монахов и даже нескольких дворян с зияющими ранами на голове. Мартин и Спалатин спешились и осторожно стали пробираться к маленькой деревенской церкви. Мартину эта церковь была знакома, всего несколько месяцев назад по приглашению местного священника он читал тут проповедь. Но о чем он говорил, теперь уже было не вспомнить. Створки церковных ворот криво висели на петлях. Ветер то открывал, то закрывал их.
Восстание — это не только убийство, это всепожирающий огонь, который охватывает всю страну и обращает все в пепел и тлен, печально думал Мартин. Он вздрогнул, увидев маленького мальчика, который сидел возле лестницы на куче пепла и смотрел на него огромными испуганными глазами.
— Лучше не ходите туда, господин! — вскричал он в страхе.
Мартин погладил его по голове.
— Почему же не ходить? Ведь это же храм Господень.
— Теперь уже нет!
Мальчик вскочил на ноги и что есть мочи помчался прочь. Мартин постоял в нерешительности, потом взбежал по лестнице, отворил створку дверей — и понял, что имел в виду ребенок.