Люфтваффельники

Сидоров Алекс

Он пытался агитировать нас принять активное участие в этой законченной показухе, направленной исключительно на благо мира во всем мире. Упирая на то, что победители данного сомнительного конкурса, поедут с дружескими визитами в ракетное училище и в училище внутренних войск нашего гарнизона. К тому же, в качестве главной заманиловки, Конфоркин авторитетно обещал, что на время репетиций и проведение самих концертов, все участники конкурса освобождались от всех многочисленных видов нарядов и хозяйственных работ. Но, тем не менее, все равно, дураков, готовых выставить себя на посмешище курсантской публике, почему-то, не находилось. И

тут, меня осенило.

— Слышь, Конфоркин! Только тебе! Только по секрету! Исключительно из-за хорошего к тебе отношения. Да не суетись ты, и спрячь свой блокнотик. Лично у меня талантов нет, и не предвидится, но я знаю такой талант!!! Просто, ТАЛАНТИЩЕ!!! Человек огромадной самобытной культуры. Поэму по ночам ваяет, причем, исключительно на родном, киргизском языке. Представь, сколько тебе плюсов, как секретарю комсомольской организации отслюнявят. Сам Конфоркин, среди всеобщей серости и убогости, нашел, воспитал, взлелеял и выпестовал такую редкую жемчужину! А?! Может даже назначат в секретари всего батальона! Ну, чем не карьерный рост?! Показать, где талант обитает?!

Конфоркин прикинул возможные головокружительные перспективы в своем скудном умишке и ухватился тонкими ручонками за рукав моей гимнастерки. Идея ему понравилась. Он чуть ли не ссал паром, выпрыгивая из широченного галифе. Еще бы, такая удача. Но, его точило маленькое смутное сомнение.

— На киргизском стишки, говоришь?! А, если наше быдло необразованное, не поймет?! Они же русскую речь не всегда с первого раза понимают. Вдруг освистают мерзавцы?! Это же риск, на грани провала, с последующей опалой. Могут обвинить в политической близорукости! Понимать надо?!

— Не сомневайся, все будет в лучшем виде. Тем более, это развитие национальной самобытной культуры! Замполит, просто охренеет от восторга! А успех, я обеспечу! Грандиозный успех будет, поверь на слово, только одно маленькое условице. Ты, дружок, в агитбригаду запиши еще человек с десяток, я скажу кого, только петь-позориться и скакать по сцене мы не будем, учти. Мы, так сказать — группа поддержки нашего доморощенного поэта. От нарядов, естественно, полное освобождение, а так же индульгенция на будущее от твоих общественно-комсомольских поручений — никаких стенгазет, докладов на собраниях и прочей фигни. Идет?! А успех, будет просто потрясающий! Ошеломительный успех будет! Факт! Гарантирую!

Хлопнув по рукам с комсомольским активистом, я быстренько надиктовал ему десяток фамилий проверенных выдающихся ребят из разряда «рецидивистов-заводил-раздолбаев». Комсорг сначала пытался отнекиваться и спорить в целесообразности привлечения данных кандидатур, но я сумел найти нужные слова и красноречиво убедил составить именно такой список. Отпустив сияющего Конфоркина, я пошел излагать парням из списка, абсолютно гениальный, но простой в исполнении, план.

Наступил день долгожданного конкурса. В просторном училищном клубе восседал весь наш 1-й учебный батальон, до последнего человека, присутствовал партийный бомонд и комсомольский актив всего училища. В жюри восседали важные представители политотдела училища. Офицеры батальона, естественно, располагались на первых рядах амфитеатра зрительного зала.

Конкурсанты в порядке очередности выходили на сцену и старательно блистали своими скудными талантами. Кто-то бездарно пел, совершенно не попадая в музыку. Кто-то играл на гармошке или гитаре, страшно фальшивя. Кто-то откровенно убого показывал

заезженную миниатюру или пытался пародировать Хазанова.

Все было достаточно халтурно и топорно, зал откровенно скучал, и вяло похлопывал. Откровенных бездарей и коновалов, просто тупо освистывали. Тоска смертная! Но, выбора у толпы не было. Ибо, лучше быть зрителем на таком безалаберно халтурном конкурсе, чем активным участником на праздничном кроссе по пересеченной местности на дистанции в 6 км, при полной боевой выкладке или на грузо-погрузочных работах в складах ближайшей товарно-сортировочной базы. Подошла очередь Адиля.

Он вышел на сцену и принял многообещающую театральную позу. Надо отметить, что парень был сам по себе достаточно колоритной фигурой. Рост за 180 см., голова 60-го размера, огромные руки, раскосые глаза, смуглое скуластое луноликое лицо, иссиня черные волосы, кривые ноги и сапоги 46-го размера. Ну, точно, душман афганский, зарежет и не дрогнет! Кергуду — шутка!

Адиль картинно заломил руки, и страшно выпучив свои раскосые глаза, эмоционально резанул минут на 50-т, без перерыва, без пауз и остановок.

ТындербЭй улдА замдЫКолоржУс юлмАй холвАхЦапервУ гюльбА ерсЕцПапюрькЕ ындЫ пюждЕц. .КурултАй тюнбАм арнАкЧиркашИ бильдЫн бурхАкШубармУ овцЭк лямбУнУкурмА жамшАн дукдУн. .

Курсанты, сидящие в зале мгновенно прекратили болтать и хихикать, все удивленно замерли и уставились на сцену, широко раззявя от крайней степени изумления свои рты. У некоторых, особенно слабонервных, челюсти отвисли аж почти ниже колен. Парни ожидали чего угодно, но только, не этого. А со сцены и из огромных мощных динамиков, развешанных на стенах зала, неслось, неудержимое, эмоциональное и совершенно непривычное и непонятное.

МугульмА сантА бабАйДурунбАй цывЭ торнАйАбдульмек зирбАн хуйнАкЖойболсАн чурИм кунАк. .

Зал, все эти бесконечно долгие 50-т минут, которые показались вечностью, находился в состоянии шока. ТАКОГО выступления не ожидал никто. Ступор и столбняк посетил всех и каждого. В клубе воцарилась гробовая тишина. После убогих и откровенно пресных выступлений предыдущих конкурсантов, такое действо производило неописуемое завораживающее впечатление.

А наш киргиз разошелся не на шутку. Его словно прорвало, он эмоционально махал руками и притопывал ногами. Обильная слюна пенилась и летела из его перекошенного рта прямо в первые ряды зала. Микрофон и колонки дребезжали и хрипели от напряжения, передавая в зал сильную энергетику незнакомого и непривычного для наших ушей, языка. Адиль активно жестикулировал и жутко вращал выпученными глазами. Он так широко открывал рот, что буквально заглатывал микрофон до самых гланд.

Члены комсомольского актива, после 45-ти минут изумленного бездействия, начали постепенно приходить в себя и недоуменно посматривать на Конфоркина. Тот, чувствуя неладное, неуютно ерзал на стуле своим костлявым задом, временами оборачиваясь в зал, выискивая глазами группу поддержки неугомонного поэта.