Люди советской тюрьмы
Шрифт:
Затаив дыхание, слушали мы злобные, наполненные жгучей ненавистью выкрики прокаженного. Нам было жутко от них и от той страшной и отвратительной картины, которая рисовалась ими перед нашими мысленными взорами: прокаженный умышленно заражает здоровых людей. Энкаведистов, но все же людей.
Когда Файзулла кончил говорить, в камере разгорелся спор. Большинство заключенных хотело вызвать Дежурного по тюремному коридору и потребовать, чтобы от нас убрали прокаженного. Судьба энкаведистов, которым грозило заражение проказой, нас трогала, все-таки, мало,
— Так им и надо!
Мы беспокоились больше о себе, боясь что прокаженный может заразить всю камеру, заразить даже воздух в ней. Эта зараза казалась нам страшнее смерти.
Против общего требования заключенных выступили только староста и "братья-абреки". К ним, несомненно, присоединились бы Тихон Гринь и Григорий Ипполитов, но этих смелых людей среди нас тогда уже не было.
Сергей Владимирович пытался успокоить взволнованных заключенных такими словами:
— Я предлагаю подождать до вечера. Не думаю, чтобы проказа могла передаваться людям через воздух. Во всяком случае, я никогда об этом не слыхал. После ухода Файзуллы мы можем требовать, чтобы камеру продезинфицировали. По-моему не следует мешать басмачу в его мести.
— Это его право и не наше дело, — поддержал старосту русский абрек.
— Басмач должен отомстить, — сказал черкес.
Однако, остальные заключенные продолжали настаивать на своем.
— Как же мы вызовем дежурного? — спросил Пронин. — Ведь Файзулла никого не пустит к двери.
— Будем кричать хором, — предложил Костя Потапов.
Открывшаяся со скрипом и лязганьем дверь оборвала наш спор. Прокаженного вызвали на допрос.
Вечером темой наших разговоров была исключительно проказа. Мы вспоминали виденное, слышанное и прочитанное об этой страшной и таинственной болезни и жалели, что среди нас нет врача, который мог бы рассказать наш все точно и подробно о ней.
Ложась спать после звонка отбоя, Сергей Владимипович резюмировал нашу беседу несколькими неожиданными замечаниями:
Поразмыслив, как следует, я все-таки завидую Файзулле. Отвезут его в лепрозорий для прокаженных и проживет он там спокойно до смерти остаток своих дней и ночей. Это лучше тюрьмы и концлагеря.
— Заживо гнить? Нет! Покорно благодарю, — откликнулся со своей "пиджачной постели" Костя Потапов.
— А мы разве не гнием? — спросил Пронин.
— Не так, как он. Стоит нам только выйти на волю и наше гниение кончится, — возразил Костя.
— Или начнется снова, — усмехнулся Сергей Владимирович.
— Но его и расстрелять могут, — прошептал Шура Карелин.
— Возможно. Аналогичные случаи бывали. Например, с заключенными, больными сапом, — подтвердил слова юноши староста и зевнул, переворачиваясь на бок:
— А-а-ах! Ну, будем спать!..
Файзулла в камеру больше не пришел, но очень скоро подал нам весть о себе. На следующий день, едва мы кончили пить утренний кипяток, как дверь камеры распахнулась и в нее ворвались пятеро энкаведистов, вооруженных винтовками со штыками. Один из них скомандовал:
— Встать!
Мы выполнили его приказание без особой, впрочем, поспешности. Медленно поворачиваясь лицом к стене, я успел заметить, что подавший нам команду энкаведист вытаскивает из-за обшлага шинели сложенный вчетверо лист бумаги. Пошуршав ею за нашими спинами, он сказал:
— Карелин Александр! Выходи без вещей! Стоящий со мною рядом юноша рывком сдвинулся с места, растерянно и беззвучно шевеля губами. Он, вероятно, думал, что его поведут на расстрел. Ведь вызывали без вещей.
— Скорее выходи! — крикнул энкаведист.
Юноша испуганно вздрогнул и торопливо направился к двери.
— Остальным стоять и не шевелиться, — приказал энкаведист.
Спустя несколько минут его окрик раздается снова:
— Пронин Сергей! Без вещей!
Сергей Владимирович отходит от стены и слегка дрогнувшим голосом произносит.
— Прощайте, товарищи! Может быть, больше не увидимся.
— Прощайте! — отзываются несколько голосов.
— Давай помолчи! Нечего тут прощаться, — раздраженно обрывает их энкаведист.
Меня вызвали третьим. В коридоре толпятся надзиратели. Они в брезентовых халатах, резиновых перчатках и с явно паническими выражениями лиц. Двое из них хватают меня под руки и бегом тащат по коридору, а затем по лестнице на второй этаж тюрьмы. Я пытаюсь сопротивляться:
— Да пустите вы меня, черти. Я ходить еще не разучился, а бежать из тюрьмы не собираюсь.
— Не дрыгайся! Вот пробежим лестницу, тогда пустим, — тяжело дыша говорит надзиратель справа.
— А на лестнице почему нельзя?
— Потому нельзя, что ваш брат подследственник с ее сигать вниз норовит. Самоубивается.
Но ведь там сетка, — киваю я головой на железную раму с мелким сетчатым переплетом, прикрепленную над пролетом лестницы.
Ваш брат под сетку нырнуть ловчится, — обрывающимся от бега голосом объясняет мне надзиратель слева.
Рама с сеткой приделана к лестнице небрежно и, видимо, наспех. Заключенному, желающему покончить самоубийством, не трудно "нырнуть" под нее. Более десятка таких попыток в тюрьме уже было. Два "прыгуна "разбились насмерть, а остальным "не повезло": они только искалечились. Условия для самоубийственных прыжков в главной ставропольской тюрьме не совсем подходящие. Она двухэтажная и расстояние между верхней площадкой лестницы и цементным полом первого этажа не превышает десяти метров.
Однако, тюремное начальство приняло меры для предотвращения попыток самоубийств. Не надеясь на свое "сеточно-техническое "усовершенствование, оно приказало надзирателям и конвоирам на лестницах заключенных "хватать и не пущать"…
В конце коридора второго этажа мои "телохранители" останавливаются перед дверью с эмалевой надписью:
"Дезинфекция".
Один из надзирателей приоткрывает дверь и спрашивает кого-то, находящегося за нею:
— Можно?
— Давайте, — еле слышно доносится оттуда тонкий голос, похожий на детский.