Люди легенд
Шрифт:
Конфуз получился. На исходе дня Герман, оставив в районе боя сковывающие группы, создал ударный кулак из бойцов полков Пахомова и Ситдикова и внезапным налетом с тыла прорвал кольцо окружения.
В бессильной злобе фашисты учинили дикую расправу над жителями деревни Палицы — заперли в сарай 83 человека и сожгли…
Спустя некоторое время каратели вновь, имея превосходство в технике и людях, настигли бригаду. Трижды атаковали они деревни Трубецково и Мыльнево — и все безрезультатно. И опять ударом с фланга невесть откуда взявшегося полка Худякова были опрокинуты,
Совершая марши–броски с целью разгрома фашистских гарнизонов, ускользая от преследования карателей, 3–я бригада останавливалась во многих деревнях Псковщины.
И не было случая, чтобы при размещении бригады в деревне Герман не выбрал бы времени для беседы с крестьянами, особенно со стариками.
— Я со старейшими займусь, — говорил он Воскресенскому, — а вы, Михаил Леонидович, со своими политотдельцами — к молодежи поближе.
Обычно такие беседы проходили на завалинке у какой-нибудь избы. Герман являлся в гимнастерке цвета хаки, перетянутый портупеей и ремнем, в синих галифе и русских сапогах, начищенных до блеска. На груди комбрига золотились два ордена, на погонах, недавно введенных в Красной Армии, серебрилась майорская звезда, сбоку висел маузер.
— Енерал, настоящий енерал, — восхищенно шептал кто-нибудь из дедов.
Поздоровавшись и угостив всех табачком, Александр Викторович уважительно спрашивал:
— Ну как, отцы, жизнь складывается?
Попыхивая трубкой, слушал немудреные рассказы про горести, потери. Выслушав, обстоятельно рассказывал о положении на фонтах, о мужестве Ленинграда, советовал, как жить дальше, что делать для приближения победы.
Нравились крестьянам беседы «с самим Германом». Они верили его словам о близком конце власти оккупантов и дарили ему тепло своих сердец.
Как-то, когда штаб 3–й бригады стоял в Пожитове, Герман вдруг слег. Лихорадило. Ломило голову. Ртутный столбик градусника подскочил до черты с цифрой 39. О болезни комбрига узнали жители окрестных деревень. Рано утром следующего дня в окно избы Шпиневых раздался осторожный стук. Клавдия Яковлевна выглянула в окошко.
— Выдь-ка на минутку.
На дворе стоял босой старик. Он протянул Клавдии Яковлевне чашку:
— Тут медок. Из лесного улья достал. Целебный. Покорми-ка нашего заступника.
Через полчаса опять стук. У окна девчушка лет десяти из соседней деревни Туча:
— Тетя Клавдия! Вот мамка масла свежего посылает. Александра Викторовича просила откушать.
Протянула тарелку, накрытую тыквенным листком, сверкнула улыбкой и убежала.
А в полдень не выдержала младшая Шпинева — шестнадцатилетняя Нина, помогавшая политотдельцам переписывать сводку Совинформбюро. Попросила Воскресенского :
— Прикажите, чтобы мне пропуск дали. Я за гору сбегаю, где ваш полк стоит. Одно местечко знаю, малина там должна уже поспеть. Насбираю Александру Викторовичу.
— А Ирина Захаровна отпускает тебя так далеко?
— Мамка-то? Так она сама собиралась, да я быстрее обернусь.
Вечером Нина и Клавдия Яковлевна угощали своего постояльца чаем с малиной.
—
— А вы попробуйте да поешьте как надо. Хворь и выйдет.
Через два дня Герман поправился. Увидев его бодрым и здоровым, приехавший в Пожитово Исаев радостно воскликнул:
— А мне говорили — комбриг болен, лежит, встать не может. Что подняться помогло?
— Любовь людская, Андрей Иванович. — Герман немного помедлил и, обаятельно улыбнувшись, заключил: — Чудесное это лекарство, комиссар!
…5 сентября 1943 года. Хороший теплый день. Солнце не палит, а душно. У партизанских командиров, стоящих у полуразрушенного сарая на окраине деревни Шарихи, расстегнуты воротники гимнастерок и рубашек. Вид у всех усталый.
Вот уже четвертые сутки бойцы 3–й бригады отбивают натиск врага. Фашисты предприняли против ленинградских партизан крупнейшую карательную экспедицию. Выполняя директивы Гитлера об очистке тыла от «лесных банд», генерал Шпейман делает последнюю попытку уничтожить партизанские соединения и отряды, действующие в южных районах Ленинградской области, или хотя бы отбросить их от важнейших коммуникаций.
С этой целью в одном только Новорожевском районе он сосредоточил до 14 тысяч войск с тяжелыми орудиями, танками, самолетами. Основные силы карателей направлены против 3–й бригады. Маневр Германа скован — второй день штаб бригады принимает самолеты с Большой земли и эвакуирует тяжелораненых.
В воздухе гул мотора. Партизаны укрываются под навесами и деревьями. Со стороны города Острова появляется самолет. Он летит низко, и из него вываливаются какие-то тюки. На половине дороги до земли они распадаются на сотни розоватых бумажек. Начальник разведки Панчежный, поплевав на пальцы, ловит один из листков:
— Гляди: адресовано прямо к нам.
Командир штабного отряда Костя Гвоздев читает вслух:
«ПАРТИЗАНАМ 3–й БРИГАДЫ!
Партизаны! Вы окружены шестью тысячами регулярных войск. Ваше положение безнадежно. Не сопротивляйтесь, иначе погибнете под огнем германских пулеметов и пушек. Сдавайтесь! Лучше почетный плен, чем бессмысленная смерть. Эта листовка служит пропуском при сдаче в плен.
Германское командование».
Сыплются колкие, иронические возгласы:
— Спустил, видать, Гитлер штаны Шпейману. Агитацией занялся, старый черт.
— Ишь, сучий рот, вежливое обращение шлет. Раньше все виселицей грозился.
— Забыл, видать, как сам еле ноги из-под Михайловского унес.
— «Погибнете…» Держи карман шире. Раскудахтались. Удалось картавому крякнуть, а теляти волка съесть.
Сзади группы, окружившей Гвоздева, раздалось негромкое:
— Смех смехом, товарищи. Но фашисты все же в одном месте листовки почти не лгут. Я имею в виду количество их войск, окруживших бригаду.