Люди Кода
Шрифт:
И вот что еще нравилось Хаиму в новой жизни: никто не заставлял его есть. Чувство голода всегда было ему неприятно, потому что сопровождалось процедурой кормления. Ему никогда не давали есть того, что он хотел. Здесь Хаим ел лишь тогда, когда хотелось чего-нибудь вкусненького. Голода не было, а со временем и вкусненького хотелось все реже. Через какое-то время (какое? Хаим не умел его оценивать. Может, неделю… Может, год… Или час?) ощущение голода и всего, что связано с пищей, исчезло напрочь, и Хаим даже не обратил на это внимания, как с самого начала не обратил внимания на то, что ему ни разу не захотелось в туалет. Туалетов здесь не было, но, если бы в них возникла необходимость, Хаиму ничего не стоило придумать себе
Однажды приходил мальчик по имени Андрей, ворвался в игру, сломал удовольствие, объявил, что нечего Хаиму тут прохлаждаться, когда он нужен на Саграбале, и ушел лишь после того, как Хаим придумал королевское войско с тремя пушками крупного калибра, и пушки начали стрелять тухлыми помидорами — замечательное было зрелище, правда, потом пришлось придумывать поливальную машину, потому что вся поляна оказалась залита соком.
Когда Хаиму стало беспокойно, он не понял причину, но мысль позвать маму не пришла ему в голову. Что-то подсказывало: мама не только не поможет, но с ее появлением ему станет еще беспокойнее.
Он поднялся на вершину крутого холма, который сам же и создал однажды, но давно забыл об этом — на холме он поставил сторожевую вышку и поместил туда трех индейцев, чтобы присматривали за врагами. Иногда Хаим заменял индейцев израильскими солдатами из бригады «Голани», и те начинали почем зря палить из своих «узи» в белый свет — беззвучно, конечно, Хаим не переносил слишком громких звуков.
Поднявшись на вершину, он сел, прогнав сторожевое охранение (сегодня это были американские морские пехотинцы из фильма «Голубая бестия»), и, оглядев далекий горизонт, где безоблачное яркоголубое полотно неба срезалось зазубренным ножом гор, понял, наконец, причину беспокойства.
Впервые его позвала не мама. Впервые после ухода из иерусалимского дома, к нему обращался отец.
Можно ли обозначить словом «путь» движение лишь по одной из временных координат? Можно ли назвать движением зрительные представления о нем?
История планеты, название которой — Ираал — возникло в мыслях И.Д.К. как воспоминание о чем-то прочитанном в детстве, взошла перед ним как восходит из-за горизонта багровое, не слепящее, но внушающее уважение солнце.
Когда-то в океане Ираала обитали существа, количество которых не поддавалось подсчету по той простой причине, что в каждый момент времени число это колебалось от единицы до сотен миллионов. По сути, это была единственная молекула, свернутая в десятки триллионов колец и протянутая через все океаны планеты. Излучение звезды, катализировавшее рождение молекулы, время от времени пыталось ее же и разрушить — раз в несколько тысяч лет возникали на поверхности звезды и уносились в космос плазменные смерчи, достигавшие Ираала и, в большинстве случаев, на сутки-двое изменявшие температуру и радиационный фон на планете таким образом, что условия существования становились несовместимы с зарождавшейся жизнью. Молекула дробилась на миллионы осколков, и потом, если выпадал достаточно долгий интервал спокойной жизни в привычных условиях, цепь возникала опять, но с каждым новым разбойным нападением плазменного потока совершенствовались инстинкты, и однажды молекула распалась на части вовсе не в момент наибольшей опасности, но в результате некоего волевого акта.
Разум родился в муках, и для него с самого начала не существовало проблемы самоидентификации. Будучи единым целым, он понимал свою исключительность в этом мире, а распадаясь, знал, что, как бы ни разнились свойства и даже внешние параметры осколков, все они составляют единую систему.
Разум играл этой своей способностью как ребенок, вынужденный сам себя приучать к бесконечным сложностям мира.
Мыслил разум, находясь в состоянии единой молекулы. Осколки
— А ведь любопытная, по сути, ситуация, — подумал И.Д.К. — Не исключено, что и человечество, достигнув какого-то этапа в развитии разума индивидуумов, стало когда-то мыслящим единым существом. Этот единый разум мог восприниматься каждым человеком как глас Божий, и тогда я могу объяснить, почему в библейские времена Моше и пророки разговаривали с Творцом, слышали его прямую волю, а потом этот дар исчез. Человеческий разум прошел некий этап в развитии, и прямое общение с собственными клетками — людьми — то ли ушло в подсознание, то ли просто атрофировалось за ненадобностью.
— В этой идее, — сказал Йосеф, — множество недостатков, каждый из которых непреодолим.
— Ангел Джабраил говорил с Мухаммадом, когда еврейские пророки давно уже перестали слышать своего Бога, — Муса склонялся к тому, чтобы уничтожить разум Ираала, не вдаваясь в тонкости его природы, и спор, неожиданно возникший между Йосефом и И.Д.К., представлялся ему не столько лишним, сколько бессмысленным.
И.Д.К. промолчал, опустив мысль свою на один из самых глубоких уровней сознания. Разум Ираала не создал этических принципов, и уничтожение себе подобных не считалось нарушением божественной заповеди, поскольку заповеди такой не существовало вовсе. Смерть любого из существ цивилизации Ираала не была трагедией, уничтожение любого из этих существ даже не требовало оправдания с точки зрения развития вида как целого. Судить кого бы то ни было из жителей Ираала за убийство было бессмысленно
— не существовало понятия убийства, хотя они происходили ежечасно и ежеминутно. Убитая клетка замещалась другой — только и всего. Убитый народ
— жители огромного мегаполиса (И.Д.К. видел это в деталях, усилием воли заставляя себя не вмешиваться) — в считанные часы был замещен другим народом, и произошло это сразу после того, как, объединившись в единую суть, в Бога, разум Ираала оценил повреждения и с точностью инженера рассчитал необходимые действия.
Морально ли уничтожение существа — живого! — для которого сам факт уничтожения не является предметом морали?
— Если мы продвинемся дальше во времени, — сказал Муса, — то можем оказаться бессильны что-то сделать. Я предпочитаю убить сейчас и здесь.
— Убить разум, который невиновен в масштабе даже своей планеты? — спросил Йосеф. — Убить убийцу прежде, чем он убьет сам?
— Убить убийцу, который не имеет понятия о том, что такое убийство, — напомнил Муса.
— Разум! Создание Творца, каким бы оно ни было!
— Йосеф, — терпеливо сказал И.Д.К., — нельзя убивать человека, наделенного инстинктом самосохранения и понимающего, что такое смерть. Но можно ли назвать убийством уничтожение препятствия, пусть даже разумного, но полностью равнодушного к идеям жизни и смерти?
— Разум, не думающий о смерти — чужой или собственной — может ли быть назван разумом?
— Может, — сказал И.Д.К., — он мыслит, следовательно, существует.
— Господи! — неожиданно воскликнул Йосеф, мысль его взорвалась и расплескалась по всем доступным для восприятия измерениям. — Господи, я говорил с тобой, я слышал тебя, скажи мне!
Голос, который раздался в сознании Йосефа, был, конечно же, голосом Творца. Голос, воспринятый И.Д.К., не мог принадлежать никому, кроме Ильи Давидовича Кремера, Мессии. Голос, нарушивший спокойствие Мусы, был ему не известен, но это не мог быть голос Аллаха, это был голос человека, хотя Муса и не смог бы сказать, почему он так в этом уверен.