Люди Истины
Шрифт:
Рассудок не вполне еще оставил Хасана, и, когда пылавший в его теле огонь чуть отступил, он сказал собравшимся вокруг него людям: «Да пребудет с вами милость Господа миров» – и бессильно соскользнул с седла. Сознание не покинуло его – просто отступило, глядя из уголка, как подхватили его дряблое, исхудалое тело, как понесли в тень, под крышу, уложили на циновку. Боль в ягодицах заставила Хасана встрепенуться. Опираясь руками о стену, он встал на колени. Его толкнули, стараясь уложить. «Нет! – хрипло выкрикнул он. – Именем Аллаха, всемогущего, милостивого, – оставьте!»
Проснулся он от боли в шее и от ощущения человеческого взгляда – испуганного, осторожного. Хасан пошевелился, за спиной послышался быстрый шепоток, шорох босых ног. Обернулся, – сквозь крошечное окно под крышей светило утреннее солнце, не по-осеннему яркое. От него и серые низкие стены, слепленные из глины с навозом, казались яркими и живыми. Скрипнула дверь. Из-за нее опасливо выглянул старик – скрюченный, маленький, с сухонькими лапками в бугорках рыхлых вен. Выбрался из-за нее, встал на колени, почти не уменьшившись ростом, и протянул глиняную чашку. Над чашкой поднимался пар.
– Святой человек? – спросил старик осторожно. – Святой человек, я принес вам чаю… чай, с утра, – хорошо. Вы болели вчера.
– Спасибо, – прошептал Хасан.
– Вы уж нас простите, мы люди простые, грубые. Мы думали, вы умираете. К нам уже приходили и… – старик замялся. – Вы берите, пейте.
Хасан оторвал руку от стены – как раз вовремя, чтобы, повернувшись к старику лицом, пошатнуться и опереться спиной о стену. И принять чашку из его рук. Из нее пахло бараньим жиром, и перцем, и крепким грубым чаем, заваренным с солью.
– Спасибо, – повторил Хасан и, осторожно поставив чашку на пол, коснулся ладонью своих губ и лба и протянул ее старику. – Мир и счастье в твой дом, добрый человек. Пусть болезни обойдут тебя и всех, кто дорог тебе.
Старик улыбнулся простодушно, как ребенок.
– Почтенный хаджи пусть пьет, а я лепешку принесу, вот, – и, пятясь, не переставая улыбаться, выскользнул за дверь. Тут же и вернулся с чистой тряпицей в руках, развернул, протянул лепешку Хасану. Тот поблагодарил. Отломил кусочек, размочил в чае. Проглотил. Затем еще один. Странно, почувствовал себя сытым. Словно тело, привыкшее обходиться крохами, уже и успело забыть надобность в еде. Или это лихорадка, бродящая в теле, украла вкус у пищи?
– Спасибо, – сказал Хасан, протягивая лепешку назад. – Я сыт. Вкусный хлеб. Я давно уже не ел такого.
– Если святой человек желает, у нас и сыр есть. И пахлава.
– Как вас зовут, отец?
– Бехманеш, святой человек, Бехманеш меня зовут, я третий у нас в деревне Бехманеш, самый старый.
– Я – Хасан ас-Саббах, старейший Бехманеш. Благодарю тебя за пищу и приют.
– Пожалуйста, святой человек, мы всегда рады. Хорошо ли вы отдохнули?
– Замечательно.
– А вы… вы так всегда спите? – спросил старик нерешительно.
– Нет. Но сейчас я не совсем здоров. Мне легче так.
– Святой
– Если смогу, – ответил Хасан осторожно.
– Дело такое нечистое, плохое дело вышло, и мы совсем не знаем, как нам теперь. Два дня тому неподалеку от деревни напали на караван. Небольшой совсем караван, человек с дюжину всего, из Хамадана. Напали, перебили всех, – стрелами, саблями, всех вовсе убили, ну мы так думали. А позавчера пастух наш, Нима, человека привез, – израненного, в крови всего, но раны неглубокие. Старухи наши говорят – будет жить, здоровый парень. Так он и сказал, оклемался когда, – не тюрки это. Да и то правда, тюрки всех не режут, зачем им, они ж потом снова ограбят, если живых. А с мертвых какой прок, ясно ведь?
Хасан кивнул, вспомнив трупы у дороги и коня, тыкавшегося в шею его мула.
– А вечером того же дня пастухи огонь увидели, – прошептал старик. – Подползли посмотреть, а это не тюрки, точно, это из деревни соседней. Пьяные, кричат у костра, бахвалятся. А всюду тюки валяются, распоротые. Караван шелка вез, дорогие, и лен хинский, и вино. Много вина. Они все, все перепились, – даже кровь с себя не отмыли. Пастухи рассказали – там женщины были, две, с каравана. Они их осквернили, а потом… – старик сплюнул, и закрыл глаза. – Грех, грех. И кровь на нашу землю, с нашего краю рощи.
– Пастухи их всех убили? – спросил Хасан.
– Не, нет, – старик встрепенулся, – да что вы. Они такие пьяные были. Только двое и схватились за сабли. Одного поранили, палкой по лбу. Другого так угомонили, кулаком. А, грех-то какой! Что делать нам, святой человек, посудите сами: нельзя нам убить их, соседи они нам, нет у них с нами крови. Но они же злодейство какое на нашей земле сделали. Помогите, милостью Аллаха!
– И эти люди сейчас в вашей деревне? – спросил Хасан. – Вместе с тюками?
– Да, да, связанные, все сидят у Камшада в конюшне, все пятеро. Клянусь, мы ничего не взяли, клянусь.
– Пятеро, – произнес Хасан задумчиво. – Пять человек, которые напали на караван с десятком мужчин и всех убили. Мне кажется, я смогу помочь вам. Только сперва скажите мне: многие ли из ваших пастухов хотели мне зла, отец?
Старик вздрогнул, глядя на Хасана с ужасом, даже рот от удивления раскрыл.
– Они… они… – пролепетал, не в силах договорить.
– Говори же, старейший Бехманеш, – подбодрил Хасан, – грех скверномыслия очищается всего лишь словом. Меня, наверное, предлагали оглушить, – я ведь уже и так был полумертв, – отвезти подальше от деревни, там прикончить, а мула отпустить на все четыре стороны?