Любовью спасены будете...
Шрифт:
– Четыре пальца, – сказала Маша, – моих.
– Мало, будем ждать.
Дождь молотил по крыше. Потрескивал фитиль лампы. Вилечка старательно дышала, схватки уже шли через каждые десять секунд, иногда сливаясь в длинную волну. Изредка у Вилечки на выдохе через нос вырывался стон.
Герман еще раз прослушал сердцебиение плода, но за стоном не смог услышать.
– Виля, помолчи. Я не слышу. – Она задышала ровнее. – Все нормально, сто пятьдесят в минуту! Маша, посмотри, голова вся уже там.
– Четыре-пять твоих пальцев, я вижу головку. –
– Потуги пошли, – сказал Герман и скомандовал Вилечке: – А вот теперь тужься, девочка! Тужься! Вниз тужься! Вниз! – закричал он, и Маше: – Предохраняй промежность!
– А я что делаю? – откликнулась та, принимая выскочившую головку, затем подтягивая сначала одно плечико, затем другое и выкладывая целиком розово-красное тельце с крепко зажмуренными глазами на живот дочери. Желтая пуповина петлями свисала. – Обвития нет, – сказала Маша. – Мальчик.
Детеныш приоткрыл один глаз, затем другой, вдохнул и пронзительно заорал.
Герман двумя шелковыми петлями перетянул пуповину и ножницами рассек желатинообразную трубку, соединяющую новорожденного и Вилечку.
Маша положила ребенка на столик у окна, зачерпывая ладонью слегка подогретую воду, обмыла первородную смазку со спины и попки. Маленькой спринцовкой отсосала попавшие в рот и нос малыша околоплодные воды. Капнула в каждый глаз по капельке альбуцида. Ребенок заорал громче. Она быстро, будто только вчера занималась этим, запеленала его.
Герман принял послед в большую миску и под фонарем внимательно осматривал его.
– Все нормально, плацента цела.
Вилечка лежала молча, слезы катились из глаз, она повернула голову набок и смотрела на орущего сына.
Маша посмотрела на Германа, спросила:
– Сколько времени?
– Полдесятого.
– Пять с половиной часов. Нормально. – Маша улыбнулась. – Я забыла, как там у акушеров, быстрые или нормальные роды?
Герман, уставший, будто сам рожал, сел на пол.
– Пес их знает, я уже не помню. Посмотри ее на предмет разрывов, а я, если что, зашью.
Маша взяла фонарь и стала внимательно изучать родовые пути. Вилечка попросила:
– Мам, а можно я его возьму?
Герман взял кулечек с орущим внуком со стола, передал его дочери и снова сел на пол, сложив ноги по-турецки. Потом проговорил медленно:
– Ну что, Маша, вот мы и стали дедом и бабкой. Свершилось.
– Нет у нее никаких разрывов, – вставая с колен, сказала Маша. Она прикрыла Вилечку стерильной одноразовой пеленкой. – Отдыхаем. – И села рядом с Германом.
Детеныш утомился орать и уснул. Вместе с ним заснули все и вместе с ним проснулись через два часа. Вилечка привстала на лежанке, позвала:
– Мам! Мама! – Вся рубашка на груди и простыня были мокрыми. – Мам! Молоко!
– Ну так и что? – Маша помогла ей освободиться от мокрой рубашки, надела свежую, под правую грудь подложила пеленку, а к левой приложила чмокающее от запаха молока чадо. – Корми!
На Вилечку вдруг накатило такое
– Мам, что делать? Оно еще течет.
Мама подставила ей пол-литровую чистую баночку:
– Сцеживай.
– А как же? Он, может, потом еще поест?
– Сцеживай, – требовательно сказала Маша, – покормишь с другой груди. Сцеживай, – повторила она, – а то молоко пропадет.
Она смотрела, как дочь несколько минут мучилась над баночкой, молоко никак не хотело сцеживаться, наконец села рядом, обняла Вилечку со спины и одновременно, держа в своих руках руки Вилечки, показала, как правильно сцеживать молоко.
Полчаса длилась эта процедура, затем Вилечка спросила:
– А куда его?
– Поставь на стол. – Маша, словно фокусник, достала из кармашка сумки стеклянную мерную бутылочку, а к ней резиновую соску, упакованную в чистую салфетку. – В твоем сегодняшнем молоке-молозиве вся польза для малыша. Выливать его жалко.
Вилечка положила ребенка на свою подушку и подошла к Герману, спящему сидя на полу.
– Пап! Может, ты пойдешь в палатку? Ну чего ты мучаешься?
Герман протер глаза.
– Что? Да. Сейчас пойду. – Он открыл дверь. Дождь кончился. От ободранной земли поднимался пар, с озера наползал туман. Герман взял фонарь, пошел к палатке, откинув полог, и увидел лежащую на животе Динку. Палатка стояла, ни один колышек не выскочил. Ай да Маша!
– Сегодня могла быть наша последняя ночь, – сказала вышедшая следом за ним Маша. – Но не будем об этом. Все прошло. – Она посмотрела на восток, небо голубело. Туча разошлась, будто ее и не было. Звезды тускнели и гасли. Маша показала на поваленные деревья, разбитую иву, сказала:
– При таком урагане мы со своей избушкой давно бы плавали в озере. – Она оглянулась на Вилечку:
– Иди в дом, прохладно!
– Но что же было?
– Не важно, – сказала Маша, – я все равно не смогу объяснить, а ты понять. Ладно, потом поговорим, иди спать.
Герман влез в палатку, сдвинул дремлющую Динку к краю матраса и отключился. Проснулся от настырного пиханья лапами в бок и еще от солнечного зайчика, что пролез сквозь щелку в клапане палатки.
Солнышко поднималось над озером. Герман осматривал разрушения. Бревно и столик унесло далеко, к другому берегу. Несколько сосен с опушки лежали на земле, выставив на обозрение мосластые корни. Присмотревшись, Герман увидел, что в лесу будто вторая просека образовалась. Словно какой-то великан большой дубиной прочесал в лесу пробор. Высоченные сосны были сломаны посередине. Герман прошелся по берегу, раздумывая, как бы донкой дотянуться до плавающего вверх ногами столика.