Любовники. Плоть
Шрифт:
– Ты не могла бы говорить по-дисийски? – спросил он. – По-кейсилендски я не все понимаю.
– Я отлично говорю по-дисийски, – ответила она. – А какой язык для тебя родной?
– Американский двадцать первого века.
Она замерла, забыв выдохнуть воздух, и глаза у нее расширились:
– Но как это может быть?
– Я родился в двадцать первом столетии. Тридцатого января 2030 года от Рождества Xристова… это будет…
– Не продолжай! – перебила она на его родном языке. – Это… э-э… Первый год После Опустошения это 2100-й год от Рождества Христова… значит, ты родился в 70-м году До Опустошения!
Стэгг усилием воли заставил себя перестать на нее пялиться и сказал:
– Но ты говоришь на американском двадцать первого столетия! Или очень на него похожем языке.
– Да. Вообще-то, на нем говорят только священники, но у меня богатый отец. Он послал меня в Бостонский Университет, и там я выучила церковно-американский.
– Это что, язык богослужения?
– Да. После Опустошения латынь была напрочь забыта.
– Похоже, мне нужно выпить, – пробормотал Стэгг. – Сначала ты?..
Она улыбнулась и сказала:
– Я мало что поняла из того, что ты сказал, но выпить не откажусь.
Стэгг просунул сквозь прутья бутыль.
– По крайней мере, я знаю твое имя. Мэри Рай-Моя-Судьба Маленькая Кейси. Но это и все, что я вытянул из моих сторожей.
Мэри вернула бутылку:
– Это было прекрасно. Так давно уже живу всухомятку! Ты говоришь – сторожа? А зачем? Разве герои-Солнца – не добровольцы?
Стэгг приступил к рассказу. У него не было времени пускаться в подробности, хотя он и видел по выражению лица Мэри, что она понимает только половину произносимых им слов. И время от времени ему приходилось переходить на дисийский, поскольку было видно, что Мэри, хотя и изучала в колледже церковно-американский, свободно им не владела.
– Так что видишь, – заключил он, – я просто жертва этих рогов. Я не отвечаю за свои действия.
Мэри покраснела:
– Не хочу об этом говорить. Меня от этого прям с души воротит.
– Меня тоже, – ответил Стэгг. – По утрам. А позже…
– А убежать ты не можешь?
– Да запросто! А потом еще быстрее прибежать обратно.
– О, эти дисийские слуги зла! Они заколдовали тебя, и только дьявол, которым ты одержим, дьявол в твоих чреслах, может заставить тебя творить такие мерзости! Если бы мы смогли сбежать в Кейсиленд, священник бы изгнал его.
Стэгг огляделся:
– Начинают снимать лагерь. Скоро выступим в Балтимору. Послушай! О себе я тебе рассказал, а что насчет твоей жизни? Откуда ты, как попала в плен? И еще – ты могла бы рассказать обо мне самом, – что значит вся эта суета вокруг героя-Солнца?
– Но я не понимаю, почему Кал… – Она прижала ладонь к губам.
– Калторп? Ты его имела в виду? А при чем здесь он? Только не говори, что разговаривала с ним! Он сказал мне, что ничего не знает!
– Мы с ним говорили. Я думала, он тебе рассказал.
– Да ни словечка! Говорил только, что знает обо всем об этом не больше моего. Значит, он…
Лишившись дара речи, Стэгг повернулся и побежал прочь от клетки.
Посреди поля он снова обрел возможность произносить слова и взревел, выкрикивая имя коротышки-антрополога.
Люди разбегались с его пути, решив, что Великий Лось снова охвачен амоком. Калторп вышел из палатки. Увидев, что на него летит Стэгг, он шмыгнул через дорогу.
Не
– Я поймаю тебя, Калторп, и все кости переломаю! – орал вслед ему Стэгг. – Как ты мог так поступить со мной?
На секунду он остановился, тяжело дыша от ярости. Потом отвернулся, бормоча:
– А что? Ну что?
Тут дождь перестал. Еще через минуту разошлись облака, и яростно засияло полуденное солнце.
Стэгг сорвал с себя плащ и швырнул его на землю:
– К чертовой матери Калторпа! Предатель! Да пропади он пропадом!
Он приказал Сильвии, прислужнице, принести еду и питье. Как всегда после полудня, он жадно забросил в себя пищу. Чуть позже, когда насытился, он, часто моргая, огляделся, словно не понимал, где находится. Болтавшиеся при каждом движении головы панты набухли силой, затвердели.
– Сколько отсюда до Балтиморы? – зарычал он.
– Два с половиной километра, сир. Прикажете подать экипаж?
– К чертям экипаж! Не желаю тащиться на колесах! Я в два счета добегу до Балтиморы! Внезапно, неожиданно! И окажусь там раньше, чем они могли бы узнать обо мне! Им покажется, что сам Прадед Всех Лосей атаковал город! Я их всех размету, уложу на лопатки! Сколько можно ограничиваться одними лишь маскотками! Хватит с меня Мисс Америк! Сегодня – подомну под себя весь город!
Сильвия пришла в ужас:
– Но, сир, так… так просто не делают! С незапамятных времен…
– Герой-Солнце я или нет? Я Двурогий Царь или нет? Поступлю так, как пожелаю!
Он схватил с подноса бутыль и побежал по дороге.
Сначала он бежал по бетону, но даже для его подошв, теперь твердых как железо, мостовая оказалась слишком шершавой, и он побежал по мягкой траве, устилавшей обочину.
– Так-то оно лучше, – сказал он сам себе. – Чем ближе к Матери Земле, тем мне лучше, и тем больше мне это нравится! Может быть, это суеверная чушь, что человека освежает непосредственное прикосновение к земле. Но я склонен верить дисийцам. Я чувствую, как вливается в меня сила, исходящая из самого сердца Матери Земли, течет, как электрический ток, и заряжает мое тело. И силы этой столько, – невероятная мощь настолько переполняет меня, – что тело мое уже не может ее вместить. Страшная мощь прорывается через мою корону и возносится к небу языками пламени. Я чувствую…
Он остановился на секунду, чтобы открыть бутыль и сделать глоток. Оглянувшись, Стэгг увидел, что охранники бегут за ним, но отстают ярдов на двести. У них не было его силы и скорости. Ведь кроме того, что позволяла природная мускулатура, дополнительные силы в него вливали панты. Он, возможно, являлся самым сильным и самым быстрым человеком за всю историю Земли!
Стэгг глотнул еще. Охранники приближались, но замедляли ход, и по их лицам было видно, что они выдыхаются. Они наложили стрелы на тетиву, но Стэгг думал, что они не будут стрелять, пока он держится дороги в Балтимору. Отклоняться от нее у него не было желания. Он хотел все так же бежать по закругленной груди Земли и чувствовать, как вливается в него ее сила и высоко, под самые небеса, возносятся мысли.