Любовница
Шрифт:
Больше чем равнодушие детей, Виктора тревожила возрастающая резкость Нины.
С годами она стала жесткой, усвоила черты так называемой «деловой женщины», аргументируя это тем, что в кругу её друзей принят подобный стиль общения. Он не принимал этого, скоро круг её друзей стал для Вяземского уравнением с тремя неизвестными, а в кругу друзей Виктора о его жене знали только с его слов.
Дома она позволяла себе покрикивать и даже намекать детям, что у них не слишком умный отец. Иными словами совсем немного оставалось до «не слушайте его дурака». Виктору это не нравилось,
Разводиться тоже смысла не имело, и для карьеры, и для детей, для всяких анкет и личных дел, где есть графа «семейное положение», да и вообще лучше было оставаться в браке.
Наташа и Петя всегда были и остаются детьми Нины. Понять их можно. Виктор успешно справился с задачей обеспечения семьи, ну а душевное тепло, ласка, на это оставалось слишком мало времени. Нина восполняла вакуум, любила за двоих. Она умела любить, во всех отношениях была в этом первой.
Виктор вдруг вспомнил их первый совместный год жизни, даже то время, когда они познакомились и полюбили друг друга. Не слишком много знал он тогда о любви. Нина знала больше. Ему казалось, что он не сможет прожить и одного дня без неё. А что казалось ей? Теперь это не важно. Для Вяземского важнее другое — когда уходит чувство, остаётся уважение друг к другу. Так должно быть. У них с Ниной и этого уже не было, одна видимость, но они оставались вместе.
Почему он вдруг стал думать про это? Сейчас, когда собирался к Рите? Наверно потому, что в глубине души оценивал свой шаг, как неправильный. И дело было не в угрызениях совести, не в моральном выборе, нет. Эта девочка, Рита — он ведь обманывает её. Уже сейчас.
И к чему уговаривать себя, что один раз можно, и никаких последствий от того, что они погуляют в выходные, не будет. Виктор помнил соприкосновение рук в тёмном кинозале. Рита обо всём догадалась. Да он и не скрывал.
Ну, так что же? Почему нет? Почему надо запрещать себе всё. Кому нужна эта безупречность? Нине? Детям? Разве им не всё равно?
Виктор пошел в ванну, он собирался побриться. Посмотрел в зеркало, усмехнулся своему отражению. Если кого всё это беспокоит, то только его самого, но сам с собой он сумеет как-нибудь договориться. А если честно, то лучше просто отбросить эти мысли. Оставить их на потом.
Не надо думать о жене и детях, только не в это утро. Их никого нет дома и хорошо.
Виктор был рад, что остался один. Ему не пришлось скрывать непривычное волнение, удивление, растерянность. Он поражался своим мыслям! Стал думать о том, что надеть.
В жизни не было такого, чтобы Виктор беспокоился о своей внешности, отправляясь на свидание. Деловая встреча — другое дело, там политика, первое впечатление бывает самым главным, но сегодня он хотел выглядеть не представительнее, а моложе.
Когда же он в последний раз беспокоился об этом? Вяземский так и не припомнил.
Ещё он думал, куда отвезти Риту. Наверное, в ресторан, не такую забегаловку, каким оказалось вчерашнее кафе в кинотеатре, а настоящий, чтобы там играл живой оркестр… Красиво сервированные столики, белые скатерти, хрусталь, мягкое
Глава 4
Машину сделали в рекордный срок, в 14:40. Мастер содрал с Вяземского полуторную цену за скорость, и это было его право, Виктор к тому времени заплатил бы и тройную, так что можно сказать, мастер обошелся с ним по-божески.
По дороге Вяземский ещё остановился в начале Невского и купил цветы. Можно было и около дома, там напортив метро Горьковская большой цветочный магазин, но он вышел из дома рано, ещё до открытия.
Теперь время ползло медленно, Виктор удивлялся своему нетерпению и тому неповторимому чувству влюбленности, которое целиком захватило его. Он был как в тумане. Никогда не случалось с ним ничего подобного. Он мог думать только о Рите и о том, что через каких то четверть часа увидит её.
Он не знал какие цветы могут понравиться ей, к тому же торопился. Самыми красивыми ему показались белые розы. Цветы были упакованы в аляповатый полиэтилен, Виктор попросил развернуть их. Стебли с тёмными влажными листьями освободились, теперь розы смотрелись по настоящему хорошо, как цветы, а не что-то вычурное с серебряной ленточкой.
Времени оставалось совсем мало, а на Невском образовалась пробка у начала Гостиного двора.
И всё же Виктор успел проехать по Аничкову мосту, мимо вздыбленных коней Клодта, свернуть на набережную Фонтанки, через несколько кварталов перебраться на другой берег по Банковскому и припарковаться у подъезда Риты.
Только тут он сообразил, что не знает номер квартиры. В мобильнике остался её телефон…а вдруг она передумала? Вдруг не ответит? Странное чувство затормозило действия Виктора. Он хотел скорее увидеть Риту и вместе с тем медлил позвонить ей, страшился отказа. Неуверенность? Непохоже это было на Вяземского.
Наконец он промотал ленту контактов до номера Риты, нажал соединение и стал слушать гудки. Первый…второй… третий…четвертый… каждый отдавался внутри, порождая волнение и страх.
Неужели ушла? Забыла о встрече. Мгновенный укол разочарования в сердце, а потом Виктор услышал её голос. Такой настороженный.
— Да?
— Рита, это Виктор, — голос его не слушался. — Если вы уже встали, то выгляните в окно. Я здесь.
— Ой…так рано?
— Вы сказали в три. Но я могу и подождать. Я на машине.
Он опять говорил ей «Вы».
В продолжение этого разговора Виктор вышел из авто, отступил к самому парапету набережной и поднял голову. Ее окно вон там, третье слева, отсвечивает небо. Вчера там горел свет, и было хорошо видно, а сегодня ничего нельзя различить. Но вот тюлевая занавеска отодвигается, и за окном возникает силуэт.
— Привет, — слышит Виктор в мобильном, а силуэт в окне машет рукой, — я тебя вижу.
Вяземскому всё никак не перейти с ней на “ты”, да и говорит он совсем не то, что хочет.