Любовь
Шрифт:
Так же и от любви мы сегодня ждем максимум возможного — для нас это большая ценность. В наших отношениях мы все больше и больше ищем социальное содержание. Но еще больше мы ищем идеальную возможность для самореализации — мы ищем ее в романтической любви.
Романтика — это идея возможности поймать изменчивый призрак влюбленности и привязать его к любви, чтобы этот призрак вечно освещал нарисованный нами самими нетленный образ. В подобном представлении нет ничего нового. Вероятно, оно существовало в похожих формах у древних греков и в эпоху Возрождения и — по меньшей мере как отвлеченная идея — в придворной культуре Средневековья. Эта идея, как уже было сказано, не держалась в обществе непрерывно, во всяком случае, наши дедушки, должно быть, редко о ней слышали.
Сегодня, напротив, романтика стала всеобщим притязанием. Во всех слоях населения, если говорят о любви, то говорят о страсти и понимании, волнении и защищенности. Добро бы такой человек лишь вздыхал, жалуясь на отсутствие того или иного из перечисленных качеств у партнера. Наше общество располагает не только беспримерным благосостоянием и таким же уникальным уровнем образования. Оно также предъявляет беспримерные притязания на право обладать счастьем по своему выбору. Ради этого оно преодолевает пространство и время, пользуясь автомобилями, поездами, самолетами, интернетом и мобильными телефонами.
Собственно, несмотря на то, что распределение богатства неравномерно и пропасть между богатыми и бедными становится все шире и глубже, невзирая на то, что при взгляде на низшие слои населения возникает впечатление «катастрофы образования», все наше общество буквально пропитано притязаниями на любовь и счастье. Это притязание предстает сегодня пока еще в разных формах. Культура «Секса в большом городе» в столицах отличается от культуры «Крестьянин ищет женщину» где-нибудь во Фрисландии или Верхнем Пфальце, но всеобщность притязаний на любовь при этом никем не оспаривается.
В этом массовом спросе погиб мятежный дух. Сегодня романтическая любовь не ниспровергает основы и не выступает против традиций. Напротив, она и есть выражение и подтверждение традиции. В XVIII и XIX веках романтическая любовь была революционной, ибо ставила страсть выше классовых привилегий. В любви все должно решаться не устройством общества, а свободным выбором чувств. По-иному обстоит дело в неоромантике движения 1968 года. Здесь речь шла не столько о классовом противостоянии, сколько о революционном вызове мелкобуржуазной морали. Сегодня такие провокации невозможны, ибо в них уже нет ничего подрывающего основы, и это добрый знак. Сегодня общество приняло притязание на душевное и телесное самоопределение в любви. То, что романтики выражали в литературе, неоромантики — в эффектных зрелищах, стало привычным элементом обыденной жизни.
Мы хотим жить в любви, в нашей собственной любви. Это жизненное проявление любви стало самоцелью. Современные отношения существуют по воле любви в куда большей мере, чем во времена предыдущих поколений — в наши дни поставлен «вселенский эксперимент», эксперимент куда более радикальный, чем тот, какой могли нарисовать в своем воображении ранние романтики во главе с Фридрихом Шлегелем.
Плоха ли самореализация?
Суждения об этой новой форме любовных отношений сильно разнятся между собой. То, что одним кажется триумфом свободы, высшей ступенью «позитивного индивидуализма», другим представляется страшным явлением. Консервативный итальянский философ Умберто Галимберти нисколько не рад. В притязании на самореализацию через любовь он видит лишь недостойную жалость к себе и злоупотребление: «Пространство, в котором “я” может проявлять себя в неограниченной полноте, превратилось в публичную арену радикального индивидуализма,
Но не только консерваторы и клерикалы обрушиваются на новую любовь индивидов, ищущих максимальной самореализации. Американский философ Гарри Франкфурт из Принстонского университета обнаруживает, например, такое же недовольство, как и Галимбер-ти. Франкфурту тоже видится любовь без эгоизма, без направленности на собственную личность, без корыстных намерений. Франкфурт дает поистине исключительное определение любви: «Любовь — это прежде всего незаинтересованная забота о существовании того, кого любишь, забота о том, что для него хорошо. Любящий желает, чтобы любимый преуспевал во всем и ни в чем не чувствовал ущерба. Любящий не должен добиваться каких-то других целей за счет любимого. Для любящего важна только и исключительно сама по себе ситуация, в которой находится любимый, независимо от того, как эта ситуация связана с другими вещами» (100).
Такая любовь, какую рисует нам Франкфурт, возможна, пожалуй, между родителями и детьми. Но уважаемый принстонский профессор и сам сомневается, что такой прототип любви годится для половой любви. Для решения проблемы Франкфурт предлагает артистический кульбит. Если его определение не годится для любви между мужчиной и женщиной, то и отношения, которые развертываются между ними под видом романтической любви, в действительности тоже не любовь: «Прежде всего отношения, которые по своей сути являются романтическими или половыми, не являются, по моему употреблению терминов, аутентичной или объясняющей парадигмой любви. Отношения такого рода, как правило, связаны с целым рядом раздражающих элементов, которые не соответствуют сущностной природе любви как свободной от личной заинтересованности заботы; эти отношения настолько запутанны, что вообще трудно понять, что при них происходит» (101).
Так проблема, конечно, решается сразу! Если кого-то раздражает то, что происходит между мужчиной и женщиной, то надо просто и без затей сказать, что это не относится к «сущностной природе любви». Однако эта «сущностная природа» есть лишь персональное убеждение мистера Франкфурта. То, что любовь фактически должна быть «тождеством отдачи и личного интереса», милая идея, очень близкая идеалу ранних романтиков. Однако в реальной любви случается пламенная страсть, которая ничего не знает о таком тождестве. Все обстоит не так, что «видимость конфликта между преследованием собственных интересов и самоотверженной отдачей рассеивается в столкновении с интересами другого, и тогда мы видим, что интересы любящего человека служат исключительно его самоотверженности» (102).
Не надо быть последователем жуткой теории эгоизма Майкла Гизелина («Поскреби альтруиста, и из царапины потечет лицемерие»), чтобы понять, что тождество отдачи и собственного интереса в теории Франкфурта не может быть ни нормой, ни длительным состоянием в любовных отношениях. В счастливые моменты такое может случаться, но не изо дня вдень и не в регулярно повторяющихся ситуациях. Реальная проблема половых любовных отношений, напротив, заключается в том, что напряжение между эгоизмом и самоотдачей невозможно устранить, его надо выдержать. Вероятно, это именно то, что придает любви свойство натянутой струны.