Любовь среди рыб

Фройнд Рене

— Что вы имеете в виду под заговором, господин Фирнайс?

— Хижину, хижину! Это хижинный заговор!

Фред подошел к шкафу и принялся лихорадочно одеваться.

Тут докторша немного растерялась:

— Я не знаю, о чем вы говорите. Но некоторые навязчивые представления абсолютно спокойно укладываются в рамки картины вашего сердечного нарушения. А вы не хотите еще пообедать?

— Нет, спасибо.

— Ну что ж. Чусс, господин Фирнайс. «До свидания» я уж лучше говорить не буду.

В дверях докторша еще раз обернулась и миролюбиво сказала:

— Моя внучка только что сменила школу. У нее было много страхов перед новой школой, но она мне призналась, как преодолела их: «Бабушка, всякий раз, когда я не знаю, что делать,

я говорю с маленькой феей, которая живет у меня в сердце. И получаю ответ».

Фред не прислушивался к ее словам и только посмотрел на докторшу с подозрением — не входит ли в заговор и эта фея?

— Подумайте об этом, господин Фирнайс, — сказала докторша, вышла из палаты и закрыла дверь.

27 июня

С того момента, как Фред Фирнайс перебрался через Дунай в Пассау, дождь не прекращался. Вода текла по лобовому стеклу бурными ручьями, хотя «дворники» работали вовсю. Правда, теперь Фред мог, по крайней мере, ехать — после того как на автобане А9 настоялся в двадцатипятикилометровой пробке, пока не достиг спасительного поворота в Хофе. Если бы знать, он поехал бы через Геру или Хемниц, неважно, что это дольше, главное — ехать.

Фред ехал медленно, поскольку на дороге стояла вода, а его машина не обладала ни системой ABS, ни эхозаградителем, ни всеми теми штуками, назначения которых он толком и не знал, потому что это его никогда не интересовало. Увлечение техникой и автомобилями он находил постыдным. Во всяком случае, делал вид. На самом деле это было не полной правдой, поскольку собственную машину он по-настоящему любил, древний «Мерседес», бензиновый, с автоматикой, один из тех, что с вертикальной посадкой фар, такой старый.

Фред наслаждался уютным обогревом, теплом, которое окутывало его ноги, и гладкой податливостью кожаных сидений. Когда он увидел увенчанный звездами щит с надписью «Республика Австрия», его не охватило ничего похожего на чувство возвращения на родину. Он любил Австрию, но любил и родину своего выбора — Германию. При этом Фред — как все австрийские дети своего времени — был воспитан в неприятии всего немецкого. Дома всегда вместо «немец» говорили «пифке» — по имени прусского автора бравурных маршей. Немецкое приветствие «чусс» наказывалось домашним арестом. «Пифке» считался крикливым, пошлым и лишенным вкуса, тогда как австриец воспринимал себя обаятельным, стильным и элегантным.

Фред и по сей день не любил говорить «чусс», но при случае употреблял это слово, чтобы не казаться невежливым из-за слишком дистанцированного «до свидания». Некогда табуированные слова — такие как «шорле» [2] — он просто вынужден был использовать, чтобы не умереть от жажды. Со временем австрийские идиомы вполне удачно пополнились многими берлинскими и немецкими оборотами речи. Фред успешно преодолел свое антипифковское воспитание. Во время крупных футбольных турниров он, например, болел за немцев, если австрийцы выбывали.

2

«Шорле» — вино или сок, смешанный с газировкой.

Частенько ему приходилось болеть за немцев.

И чего ради он и впрямь отправился к этой хижине? Должно быть, это решение было принято в состоянии короткого замыкания. Как и многие другие решения в его жизни. После того как Сюзанна дала все клятвы и принесла все присяги, что знать не знает докторшу из университетской клиники «Шарите», Фред с сомнением заинтересовался планом насчет хижины. Вернувшись из больницы, он чувствовал себя в своей квартире еще хуже, чем раньше. Ему хотелось вырваться оттуда. Инстинктивно он чувствовал, что, если останется в Берлине в своих четырех стенах, все снова вернется в ту же мрачную колею — со странной паникой, с отчаянием из-за паники, с истерикой из-за отчаяния. Диагноз, который поставили ему врачи: «органически

совершенно здоров», — зарядил его новой энергией, и он должен был использовать эту энергию, чтобы вырваться из темницы дурных привычек — пьянствовать, бояться, сомневаться, отчаиваться. Ему необходимо было вырваться. Но куда-нибудь туда, где он мог бы оградить себя. Где он мог быть один. Он рассматривал вариант снять домик у моря. У Балтийского моря. Секретарша издательства обшарила Интернет в поисках имеющихся предложений. Как и следовало ожидать, в конце июня найти жилье у моря, доступное по цене, оказалось невозможно.

Сюзанна Бекман показала ему на карте, где находится хижина. Грюнбах-на-Эльбзее. Фреду уже приходилось слышать об этом месте. Долина Эльбталь находилась на северном краю Альп. Там было Большое Эльбзее — озеро, где брал начало один из истоков реки Эльбы, а дальше в горах — еще и Малое Эльбзее. На берегу которого и стояла хижина, построенная из лиственницы.

— Там настоящая идиллия, — сказала Сюзанна.

— Идиллии не бывает, — возразил Фред. — Идиллия держится лишь до тех пор, пока не начнешь присматриваться.

— Вы можете привезти мне еще и томик афоризмов, — сказала Сюзанна. И тут же оговорилась: — Но вы ничего не должны, Фред. Чувствуйте себя свободным от любых обязательств. Просто наслаждайтесь свободным временем. Не думайте о письме. Возьмите отпуск. Отдышитесь.

Как опытная издательница, она знала: лучше всего не давить на автора. Это единственное, что действительно оказывает на них давление.

Сюзанна объяснила ему, где найти воду и дрова.

— Ключ лежит у Алоиза в трактире «У серны». Там, где дорога сворачивает к Малому Эльбзее. Передайте Алоизу сердечный привет. Приятного отдыха! Чусс!

Приближаясь к предгорьям Альп, Фред чувствовал усталость. Дождь все лил, и темп в 80 километров в час не мог раздражать медлительностью. Останавливаться Фред не любил. Он вообще избегал автостоянок на трассе. Там у него всегда кружилась голова. Гораздо увереннее он чувствовал себя в своем «бенце».

Только зря на мойку ездил. Мог бы сэкономить — ввиду такой погоды. Правда, машина, уже больше полугода простоявшая на боковой улочке, была покрыта толстым, липким слоем грязи. Пришлось скребком для льда вычистить на лобовом стекле смотровое окошко, чтобы вообще доехать до мойки. Зато завелась машина с полоборота. Только «Мерседес» — это «Мерседес». Рекламный слоган, который своей простотой так трогал Фреда, будто это была хорошая строчка Рильке.

Для помытой машины Фред нашел парковочное место прямо перед своим домом. И зашел в маленькую лавку на первом этаже. Ёзер по-настоящему обрадовался. Фред закупил кое-что в запас: овечий сыр, хлеб, оливки, томаты. Халву в качестве аварийного запаса: достаточно одного кусочка, чтобы целый день быть сытым. И, разумеется, вино. Двенадцать бутылок, чтобы хватило на первые дни. А в остальном в этой странной хижине ему мало что понадобится. Немного одежды, зубная щетка.

Когда Фред подумал о вине в багажнике машины, он вспомнил поговорку одного мудрого коллеги: «День без пива — все равно что день без вина». Надежда на австрийское «мартовское», а то и на «гессер» из бочки все-таки заставила его припарковаться на автостоянке. Сгорбившись, как будто это могло защитить от дождя, Фред забежал внутрь. Там ему мгновенно стало неуютно. Все здесь было не так. Оформители помещения пытались воссоздать идиллическую жизнь в старом деревенском постоялом дворе. Однако дощатый пол был не из деревянных досок, а из пластиковых. Окна с двойными рамами и цветами на подоконнике были размещены прямо посреди помещения — в виде перегородок, немотивированно и совершенно нецелесообразно. Повсюду висел или стоял обычный деревенский хлам — навозные вилы, грабли и тележные колеса. Фред подошел к стойке. Кельнерша была одета по деревенской моде. То есть на ней был якобы национальный костюм, который не являлся, а лишь прикидывался таковым. Как и вся эта кафешка, которая прикидывалась не тем, чем была.