Любовь хранит нас
Шрифт:
Друг-провокатор подскакивает со своего места и направляется вальяжной и виляющей походкой к сцене. Там о чем-то душевно разговаривает с каким-то вышибалой, рукой показывает на меня, похоже, просит извинить «болвана», а тот только, сука, ухмыляется, закатывает глаза, бросает беглый взгляд на танцовщицу и отрицательно качает головой. Гришка демонстрирует ему финансовую составляющую, но охрана не поддается на будущие денежные вливания, на нашу щедрую «помощь», возможное «конфетное пожертвование» в их общий фонд. Велихов оттуда мне плечами показывает:
«Извини, братишка, с девочкой сегодня не срослось».
Да
— Ты не устала, крошка? Голова не оторвется? Скажу, одалиска, по секрету, оголтелой толпе такое неинтересно — ты слишком для них плотненько одета. Хочешь покорить — лифчик на хрен сними и голенькой танцуй, раздвинув ножки. Говорю, как типичный представитель сильной половины этой гребаной когорты, — наверное, слишком грубо словами останавливаю ее движения. — Не хочешь вместо этой свистопляски со мной немного отдохнуть? Заплачу и не обижу. Только посмотрю, как ты двигаешься, единолично покайфую…
Она отскакивает от меня, как от чумного, сверкает черными глазами и выставляет перед собой обе руки:
— Не прикасайтесь, отойдите!
— Да я тебя не трогаю, царевна Несмеяна. Чего ты взъерепенилась? Тише-тише, крошка. А что с улыбкой сразу стало, куда исчезло показное зубоскальство? Папа запрещает с незнакомыми мальчиками разговаривать? Ты чего? Бешеная, что ли? Ну-ну, тише, успокойся.
Девчонка отходит еще дальше, а между нами вклинивается охранник:
— Назад, придурок. Руки тут не распускай.
— Что?
— Назад, говорю! Что не ясно? Повторить еще раз?
— Как ты меня назвал? — шиплю и раздуваю ноздри.
Праздничный вечер, по всей видимости, уже не будет томным, а вместо этого нас с Гришей будет ожидать визит к перманентно бдящим за спокойствием и правопорядком в нашем достославном обществе.
— Нам пора, наверное, — Гришка обнимает меня за плечи и шепчет в ухо. — Леш, прекрати. Мы сами виноваты — девчонка не занимается таким. Не проститутка, слышишь. Просто танцует и все. Идем за стол, Смирняга. Приватный танец на сегодня отменяется — девочка устала и хочет спать.
— Гриш, я не полоумный и не пьяный, не надо так со мной сюсюкать. Я что, ей танец на члене предложил? Какая проститутка? Ты что-то путаешь, Григорий. Мы сейчас, вообще, о чем? Пусть подойдет, закончит свой недостриптиз — толпа от бесполезной дрочки вхолостую с ума сойдет и разнесет все это заведение к херам. Блин, что в мире происходит? Я ее не трогал и не обижал. Я…
— Смирняга, нет значит нет. Такое правило, помнишь?
— Я ей, насколько помню, ничего такого и не предлагал. Заверещала, чтобы я ее не трогал, а я даже и руку-то не поднял. Видимо, малышка — сбежавшая из лепрозория. Бедняжка! Надо денег дать, пусть мазь какую-нибудь дорогостоящую купит, чтобы язвы купировать и проказу среди нормальных людей не распространять…
Вот и весь мой вечер! Восточная красавица с импровизированной сцены быстренько сбежала, а толпа ублюдков отныне адским чертом смотрит на меня. Круто. Нашел занятие на никак не заканчивающийся остаток дня своего рождения. Теперь я тупо сторожу девчонку — сижу и жду, когда опять на сцену выйдет, но она, похоже, на сегодня отбрила всех, а не только
«Красотку раскачаю на своей дубине, потом нагну и буду всю ночь сучку нагибать, отжарю так, что солнцу станет завидно — мы бабки платим, а она тут нос свой задирает. Патентованная шалава, но строит из себя маленькую целку. Косплеит шлюха. Надо проучить — пусть отрабатывает голышом и сладким ртом. По рукам, братва? Заметано. Я тоже в деле!».
— Леш?
— А?
— По домам?
— Я остаюсь, Гришаня.
— Извини, но я тебя тут одного не брошу.
— Я не один, тут до черта народа. И потом, я — не девица, меня не нужно сопровождать, — ухмыляюсь и похлопываю его по плечу. — Все будет нормально. Я не стану искать на свою сексуальную задницу каких-нибудь любовных приключений. Это однозначный пас сегодня — настрой уже не тот и подходящих кандидатур тут, как оказалось, нет. Прости, что с девочками так вышло, — прыскаю со смеха, — не встала масть, вот ни хрена и не сладилось у нас…
— Плевать на них, а вот ты на взводе — это по твоим расширенным зрачкам читаю.
— Абсолютно нет! Ты не прав. Нет никакого «взвода», я спокоен, все нормально. Просто, — показываю ему свои часы, — время детское, если я домой припрусь, да еще и в гордом одиночестве, отец скажет, что я свой день рождения проволынил и просрал, еще один год псу под хвост задрал. Сыновья у моего отца — конченые дебилы, но все в него и рожей, и по тяжелому характеру. Нельзя мне пока домой! Блядь, да я и сам все понимаю.
— Половина первого ночи? По-твоему, немного рановато? — затыкается, увидев мой красноречивый взгляд, а потом уточняет. — Сейчас у своих живешь, что ли? Я не понял.
— Не хочу об этом говорить, так вышло. Не могу один — не приспособлен, вою и схожу с ума в тех четырех стенах — скучно, мерзко, противно, начинаю погружаться в долбаные мысли, самокопаюсь. Мать сильно плакала в последний раз, когда увидела заросшую рожу своего сынка, вот я на временное совместное проживание прогнулся. Это не долго продлится, после первого незамедлительного косяка опять уеду мировые выставки покорять — среди чужих людей я свой, браток, а среди своих — неуживчивый чурбан. Гриш, я прошу, поезжай домой. Со мной все будет хорошо, все в порядке, — оглядываюсь, слежу за выходом и за тщедушной тройкой человеческих отбросов, пытающихся друг другу что-то доказать со слабенькой девчонкой. — Я позвоню, Гришаня. Давай, брат. Давай-давай…
— Не хочу бросать, — Велихов ломается и пошло корчит рожу.
— Я — не баба, ты меня не бросаешь, а удаляешься реализовывать свои мужские потребности. Пошел вон, старик, а то я чувствую себя каким-то недоразвитым сосунком, который слепо ищет твою юридическую сиську, а ты, козел, из жалости ее мне милосердно предлагаешь. Это, блядь, противно. Пошел вон! Заканчивай жалеть меня.
— Не жалею, не жалею. Еще раз с днем рождения, засранец, — он поднимается и склоняется над моей скрюченной фигурой, зажимает шею и трясет, как куклу. — Не обижайся, но завтра важное для одного задрота слушание, я не могу опаздывать — там гонорар слишком большой! Слышишь?