Любить всем сердцем

Солсбери Дж. Б.

Я сижу на одеяле на траве рядом с братом и смотрю на черную воду и обугленные куски стула для порки. Бетани свернулась калачиком и заснула вскоре после того, как легла, оставив нас с Беном в неловком молчании. Я сказал ему, что он не обязан оставаться здесь, но брат настоял. Сделал ли он это, чтобы посмотреть, как горит стул или, чтобы убедиться, что я не пристаю к Бетани во сне, не уверен.

И вот мы здесь, и ничто, кроме сверчков, не развлекает нас.

— Ну вот, он сгорел. Можешь идти спать, — говорю я, все еще не отрывая взгляд от места, где когда-то

ревело пламя.

— Что ты делаешь, Джэс? — В его голосе звучит обвинение.

Двадцать четыре часа назад я бы дал какой-нибудь умный ответ, который заставил бы его покачать головой. Тогда я бы сказал что-нибудь обидное, чтобы заставить его уйти и оставить меня в покое. Но сегодня все по-другому. Может быть, сжигание стула действительно разорвало цепи, приковывавшие меня к прошлому. Может быть, я просто слишком устал, чтобы прилагать усилия.

— Я чертовски ненавидел этот стул. Когда увидел его снова, он напомнил мне о том, как сильно моя семья ненавидела меня за мою музыку. Я притворился, что вы, ребята, просто завидуете, потому что добился успеха. В глубине души я знал, что твое неодобрение было больше, чем это. Я не понимал, насколько это больно. Когда я пьян и под кайфом, ничего не чувствовал. — Это странно. Не могу сказать, что мне нравится это чувство, когда я раскрываю свою душу единственному мужчине, который способен заставить меня чувствовать себя таким чертовски маленьким.

— Я ценю, что ты поделился этим, Джэс, но я уже знал это. Не проходило и дня, чтобы я не чувствовал себя ужасно из-за того, что не был тебе лучшим братом. Я видел побои. Не был достаточно силен, чтобы заступиться за тебя, потому что боялся, что они обратят их против меня. — Он ковыряет траву. — Знаешь... — Бен прочищает горло. — Причина, по которой я стал пастором, заключалась в том, что с того дня, как ты ушел, я пытался заслужить прощение за то, что сделал с тобой.

Наклоняю голову и изучаю его.

— Я знаю, что это давно назрело. — Бен искренне смотрит на меня. — Мне очень жаль. Прости.

Его извинения застают меня врасплох, и я не нахожу нужных слов.

— Зачем сохранил стул? — Может показаться, что это бессмысленный вопрос, но я должен знать.

— Даже не знаю. Думаю, что сохранение его было напоминанием о том, как сильно я нуждался в Боге. После смерти Мэгги я был так зол на него. — Он смотрит на небо, а не на свои руки. — Все еще зол. Видеть этот стул каждый день, когда просыпаюсь, как напоминание о том, что у меня есть грехи, за которые я еще не чувствую себя прощенным.

— Я не знал.

Бен пожимает плечами и ковыряет траву.

— Никто не знает.

— Не занимайся тем, что тебе не нравится, только из-за меня, Бэнджи.

Он смотрит на меня, и даже в темноте я вижу надежду в его глазах, когда называю его старым прозвищем.

Я снова опираюсь на руки.

— То дерьмо, которым занимались наши родители, когда мы были детьми? Не то же самое, что происходит в твоей церкви.

— Не думал, что ты слушал, когда я проповедовал, — говорит он, наблюдая за мной краем

глаза.

— Ну да, слушал. Ты совсем другой. Им промыли мозги. Ты был еще совсем ребенком.

— Я был достаточно взрослым, чтобы не участвовать в этом.

— Как бы то ни было, — я смотрю ему в глаза, — я прощаю тебя.

Он слегка улыбается.

— Да?

Я киваю и ухмыляюсь.

— Да, черт возьми.

Бен бросает взгляд на мою руку и хмурит брови.

— Ты уверен в том, что делаешь здесь?

Сначала я не понимаю вопроса – пока не прослеживаю за его взглядом. Моя рука лежит рядом с головой Бетани, и я рассеянно поглаживаю густую прядь ее мягких волос. Я смотрю на каштановые локоны, обернутые вокруг моего пальца. Должно быть, я потянулся к ней, пока мы разговаривали, и даже не понял этого.

— Она не такая, как ты, Джэс.

— Я знаю.

— А что будет, когда тебе придет время уходить?

Я смотрю, как поднимается и опускается ее грудь, ее тонкий профиль, освещенный лунным светом.

— Не знаю.

Понятия не имею, что делаю.

БЕТАНИ

Одно из самых неприятных ощущений в мире – это проснуться и понять, что я все еще в лифчике. Насколько бы лучше мне спалось, если бы я сняла его перед сном?

Все еще с закрытыми глазами протягиваю руку назад, чтобы расстегнуть и избавиться от ночного мучителя, и моя рука натыкается на что-то теплое. Распахиваю глаза, переворачиваюсь на спину и вижу небо.

— О, хорошо, что ты проснулась. — Глубокий голос Джесси сменяется бренчанием гитары. — Я хочу, чтобы ты это услышала.

Приподнимаюсь, чтобы сесть, и моргаю, глядя на задний двор пастора Лэнгли, и события прошлой ночи стремительно возвращаются ко мне. Стул, огонь, поцелуй! Я спала на улице. Должно быть, я выгляжу дерьмово. Стягиваю резинку с волос и приглаживаю их, расчесывая новые колтуны и собирая в беспорядочный узел на макушке.

— А где бассейн?

— Мы с Беном все убрали.

Я оборачиваюсь и вижу, что Джесси прислонился к стене с гитарой на коленях. Он одет в ту же одежду, что и вчера вечером, что заставляет меня чувствовать себя лучше, все еще находясь в своей форме. Но если я, должно быть, выгляжу как женщина, которая уже несколько дней живет на улице, то он выглядит так, словно только что сошел со страниц журнала «Роллинг Стоун».

— Типично, — бормочу я.

Его взгляд устремляется на меня, и выражение лица смягчается.

— Ты что-то сказала?

— О, что? Нет.

Его глаза сужаются.

— Ты хорошо спала?

— Наверное. А ты?

Он бренчит на гитаре.

— Я еще не ложился. Я написал песню.

— Неужели? Ночью?

— Да.

— Хм, я предполагала, что это занимает больше времени.

— Ты предполагала неверно. — Он делает что-то пальцами на струнах, что кажется действительно продвинутым или, я не знаю, просто звучит потрясающе. — Хочешь послушать?

Я сажусь на одеяло, скрестив ноги.

— Конечно.