Шрифт:
Над широтой, со всех сторон открытою,
Вздымая радостный и полногрудый крик,
Летят стихи и взмахивают крыльями
Отточенных, остроконечных рифм.
Под ними черепашьею ходою,
Забившись в панцири и головы поджав,
Ползет наш день, с тоскою, с суетою,
Укутанный полосками пижам.
Прикованный делами и вещами,
Не
Он провожает с завистью печальной
Парящий в небе разноцветный клин.
Да, здесь нужна отчаянность и смелость,
Которой нет подчас. А очень жаль.
Ведь каждому хотелось бы, хотелось,
Чтоб крылья вырастали из пижам.1
ГЛАВА 1
В мир привычек и условий
Взвившись лентою дешевой,
Жалкий баловень проказ,
Слепо брошенное слово
Обернется против нас.
– Внимание! Улыбочку! Снимаю!
Внезапное обращение неизвестного парня в короткой, но довольно объемистой пуховой куртке, делавшей его похожим на Винни-Пуха, и черной, толстой вязки, шапочке с белой полосой застало Александра Васильевича Гавриленко врасплох. Склонившись над лункой и по привычке подергивая удочкой вверх-вниз, он не сразу-то и сообразил, что обращаются именно к нему, а уж тем более не сразу понял значения произнесенных парнем слов. Возможно, виной тому были опущенные уши огромной зимней шапки, на время рыбалки становившиеся серьезным препятствием между Александром Васильевичем и окружающим его миром.
Рыбалка для Александра Васильевича не просто хобби. Она – состояние души. То чудное, всегда волнующее действо, когда, уединившись где-нибудь на берегу водоема, вдали от городского шума, от вечной, затягивающей, словно водоворот, суеты, можно просто сесть и забросить удочки. Неважно, зимой ли, весной ли, осенью, летом. А потом на несколько часов уйти в себя, отрешиться от всего, что тревожило, будоражило, волновало в последнее время. В конце концов, привести в порядок свои мысли, чувства, эмоции.
Являясь по натуре человеком вполне коммуникабельным (как-никак должность проректора педагогического университета обязывает к постоянному общению с руководством, коллегами, студентами), на рыбалке Гавриленко абсолютно перевоплощается, превращаясь в непоколебимого единоличника, этакого отшельника, выбирающего местечко поотдаленней, потише, поспокойнее. В общем, такое, где он может действительно почувствовать себя наедине с природой и самим собой.
Естественно, кое-кого это раздражает: люди ведь тоже разные бывают. Не станешь же каждому объяснять, что это вовсе не пренебрежение рыбацкой братией с ее неписаным уставом, в основном кучкующейся на середине реки. И тем более не желание спрятаться от нее со своим уловом (смешно даже!). Это именно возможность побыть одному, наедине с самим собой. Да и не каждый сможет это понять. Поэтому все нападки со стороны особо ретивых и непримиримых коллег-рыбаков Александр Васильевич старается просто не замечать, пропускать мимо ушей, не отвечая на разного рода колкости. А их, особенно поначалу, приходилось ему слышать, ох, как немало.
И что характерно, большинство-то
Но всегда же найдется несколько таких, которым ты, словно кость поперек горла. А причину, чтоб схлестнуться, они без проблем и сами найдут. Вот, например, Кузьмич, говорят, кузнец с метизного завода, небольшого роста, но довольно плотный, приземистый седоволосый мужичок лет пятидесяти-пятидесяти пяти с широким, словно опухшим, мясистым носом бордового цвета. Да еще его прихлебатели-собутыльники, во время рыбалки беспрестанно согревающиеся спиртным. Ехидства – хоть отбавляй. А когда в голове еще и градусы играют, и подавно.
Ну, как ни появись – обязательно зацепят, уколют. Даже в почетное, в общем-то, прозвище Профессор, приклеившееся с их же подачи к Гавриленко (конечно же, в связи с его преподавательской деятельностью), вкладывают максимум злобы и язвительности. В какой-то момент Гавриленко вообще всерьез подумывал найти другой водоем, чтоб туда на рыбалку ездить. Или взять да вообще забросить свои зимние поездки за город к чертовой матери. И правда, не хватало еще отдых после напряженной трудовой недели в постоянные разборки превращать. Только все же гордость заела: почему он должен из-за каких-то недоносков от своего любимого занятия отказываться. Не нравится им, так пусть сами и думают, пусть сами другое место ищут. Это уже, как говорится, дело чести.
Если сказать просто, положа руку на сердце, то и им же, Кузьмичу и компании, абсолютно фиолетово, как и где Гавриленко рыбачит, почему избегает компаний, а вот раздражение из них так и прет. Понятно, что причины этого раздражения – это же, как ясный день – им не в Профессоре, а в себе искать нужно. Да что толку. Ну, вот стали у нас в какой-то момент слова «профессор», «интеллигент», «джентльмен» оскорблением, и никуда от этого невозможно деться. Хоть бери, да в «быдло» записывайся, чтобы в таком вот обществе своим стать.
Но, увы, как ни пытался Александр Васильевич примириться, обойти, что называется, острые углы в отношениях с некоторыми резвыми люмпенами-рыбаками, но так и не смог пока найти тех нужных слов, которые оказались бы для них доходчивыми и понятными.
Ведь порой, ну, правда, просто до смешного доходит. Вот, к примеру, недели две назад с Кузьмичом нешуточно схлестнулись. Да так, что чуть до самой примитивной, элементарной драки не дошло. Гавриленко тогда подъехал немного позже, не на электричке, как обычно – Эдик, коллега по университету, преподаватель старославянского языка, ехал мимо к теще и подвез на своих «Жигулях». Хочешь-не хочешь, а обходить основную группу рыбаков по пути к своему месту – это же просто неприлично. Да и чего ради круги наворачивать. С одним, с другим поздоровался, парой словечек перекинулся, тут, гляди, и Кузьмич:
– Что, Профессор, так поздно на рыбалку вышел? Проспал, что ли? Или всю ночь тетради в клеточку проверял?
Его друзья, как раз по обыкновению разлившие по «соточке», заискивающе загоготали. Гавриленко не остановился. Он лишь замедлил шаг, как-то неловко улыбнулся, прищурившись, буркнул что-то вроде «Да вечером на работе задержался», словно подыгрывая кузнецу, и попытался продолжить движение. Вот только не тут-то было.
– Алё, Профессор, – Кузьмич привстал с ящика, – что ты, как сонная тетеря, хоть под ноги смотри, что ли! Ну, куда прешь спросонья? Не видишь – инструмент лежит.