Любимая игра

Коэн Леонард

– Помнишь Солдата и Шлюху?

– Что?

– Помнишь мои зеленые шорты?

– Это уже глупо…

– Я хочу, чтобы ты все вспомнила.

– Зачем? Если б мы помнили все, мы бы ничего не смогли делать.

– Если ты помнишь то, что помню я, ты окажешься со мной в постели немедленно, – слепо сказал он.

Лайза была добра, мудра или внимательна достаточно, чтобы не превращать сказанное им в шутку.

– Нет, не окажусь. Даже если бы хотела, нет. Я слишком эгоистична, напугана, слишком ханжа или кто там, чтобы рисковать тем, что имею. Я хочу все это сохранить.

– И я тоже. Я не хочу забыть никого, с кем когда-либо был связан.

– И

не нужно. Особенно меня. Я рада, что сегодня тебя встретила. Тебе надо бы прийти и познакомиться с Карлом и детьми. Карл много читает, я уверена, тебе будет приятно с ним побеседовать.

– Последнее, что я намерен делать – это говорить о книгах с кем угодно, даже с Карлом. Я хочу с тобой переспать. Очень просто.

Его безрассудство заставляло его быстро притянуть ее к себе и обезоружить, но ему лишь удалось превратить разговор в светскую беседу.

– Для меня не просто. Я не пытаюсь быть забавной. Почему ты хочешь со мной переспать?

– Потому что когда-то мы держались за руки.

– И это – причина?

– Людям везет: они могут быть связаны каким угодно образом, даже через стол, стоящий между ними.

– Но ты не можешь быть связан со всеми. Иначе это ничего не значит.

– Для меня будет значить.

– Но разве отправиться в постель – единственный способ, которым могут быть связаны мужчина и женщина?

Бривман ответил, как полагается при флирте, не принимая во внимание свой реальный опыт.

– А как еще? Разговор? Это моя работа, и никаким словам я не доверяю. Дружба? Дружба мужчины и женщины, не основанная на сексе, – притворство или мазохизм. Когда я вижу, как меняет женское лицо оргазм, которого мы достигли вместе, я знаю, что мы встретились. Все остальное – фикция. Такова терминология, которую мы сегодня используем. Остался только этот язык.

– Тогда это язык, которого никто не понимает. Просто лепет.

– Лучше, чем молчание. Лайза, пойдем отсюда. Теперь в любой момент кто-нибудь может спросить, почему я не принес гитару, и я буду обязан дать ему в зубы. Давай поговорим где-нибудь за кофе.

Она мягко покачала головой.

– Нет.

Это было лучшее нет, что он только слышал, ибо в нем слышались достоинство, благодарность и твердый отказ. Оно заявляло на него права и заканчивало игру. Теперь он согласен был говорить, смотреть на нее и удивляться, как тогда – когда юноши в белых шарфах увозили ее в длинных машинах.

– Никогда не слыхал, чтобы это слово звучало лучше.

– Я думала, это то, что ты хотел слышать.

– Как ты стала такой чертовски мудрой?

– Берегись, Ларри.

– Смотри, что мы нашли. – Хозяйка сияла. За ней подтянулось несколько гостей.

– Я никогда не слышала, как ты играешь, – сказала Лайза. – Хорошо бы.

Он взял незнакомую гитару и настроил. Проигрыватель выключили, и все подтащили стулья поближе или уселись на толстый ковер.

Это был хороший испанский инструмент, очень легкое дерево, звучные басовые струны. Он не брал гитару в руки несколько месяцев, но тронув первый аккорд (ля-минор), обрадовался, что согласился играть.

Первый аккорд для него всегда самый важный. Иногда он звучит металлически, слабо, и тогда правильнее всего просто отложить инструмент, потому что звук не станет лучше, и все его выдумки будут блямкать, как реклама. Такое случается, когда он берет инструмент без должного уважения или любви. Гитара упрекает его, как покорная фригидная женщина.

Но бывают хорошие моменты: звук глубок и тягуч, и ему не верится, что это он бренчит по струнам. Он

смотрит на размытое пятно своей правой руки, а танцоры-пальцы левой перебирают лады, и он изумляется – какова связь между всеми этими движениями и музыкой в воздухе, будто исходящей из самого дерева.

Так и получилось, когда он заиграл и запел лишь для Лайзы. Он пел песни испанской гражданской войны, не как партизан, но как историк Тиресий [68] . Он пел минорные песни разлуки, думая о прекрасном вступлении Донна:

68

Древнегреческий герой, прорицатель, в юности лишенный зрения богиней Афиной за то, что увидел ее омовение. Другие герои спускались к нему в царство Аида, чтобы узнать будущее.

Любовь моя! Не упрекнуВ том, что устала ты, [69] –

в котором сущность всех песен о любви. Он почти не пел слова, он их проговаривал. Он вновь открывал поэзию, переполнявшую его последние годы, простую строку, что отдавалась беспечно, а потом, еще не оборвавшись, брала за душу.

Уж лучше жить во мраке ночи,Оставив веру в свет дневной,Чем знать, что милая забыла,И с ней теперь уже другой. [70]

69

Джон Донн (1573-1631) – английский поэт, основатель метафизической поэтической школы. Стихотворение – из книги «Песни и сонеты» (1601).

70

«Во мраке ночи» – более или менее народный блюз, автор неизвестен. В 1970 г. ее спела группа «Грейтфул Дэд».

Он играл час, каждой мелодией целясь в Лайзу. Пока он пел, ему хотелось развязать красную бечевку и отпустить ее. Это лучший подарок, который он только мог ей преподнести.

Когда все закончилось, и он бережно убрал гитару, будто в ней жила лучшая часть его самого, Лайза сказала:

– После этого я себя чувствую связанной с тобой больше, чем после всего, что ты сказал. Пожалуйста, приходи к нам поскорее.

– Спасибо.

Вскоре он выскользнул с вечеринки – прогуляться на гору. Он смотрел на луну, и та долгое время не двигалась.

18

Четыре дня спустя в полвторого ночи зазвонил телефон. Бривман кинулся к нему, радуясь, что можно нарушить рабочий режим. Он знал все, что она скажет.

– Я подумала, ты вряд ли спишь, – сказала Лайза.

– Я не сплю. А вот тебе надо бы.

– Я хочу тебя увидеть.

– Я тоже хочу тебя увидеть, но у меня есть идея получше: положи трубку, зайди к детям и отправляйся в постель.

– Я это уже делала. Дважды.

У нас свободная страна. У старых табу – сомнительная репутация. Они взрослые, на ужин их не позовут. Ей – двадцать с хвостом, благополучная, белая, с быстрым автомобилем и уехавшим из города мужем, классическая вдова коммивояжера. Он – один со своей бессонницей и дурными рукописями.