Люби меня в темноте
Шрифт:
Не успеваю я оглянуться, как пролетает несколько месяцев. Уильям перестает мне звонить, а я перестаю ждать, что он позвонит. С каждым днем Себастьен все глубже вписывает себя в ДНК моей жизни, моей души. С первого дня нашей встречи он медленно наполняет мой мир красками, о существовании которых я позабыла. И теперь они в ней бурлят.
Прогулки звездными ночами бок о бок — я иду по бортику ограждения с раскинутыми руками и сияющим сердцем в груди. Вино, еда, шутки в укромных кафе — общение с ним опьяняет меня. Танцы на берегу Сены — Себастьен учит меня предрассветному танго.
Смех
В мое сознание продолжают вторгаться мысли о нем. Такие, от которых мои щеки краснеют, а внутри просыпается голод, которого я не испытывала очень давно. Иногда по ночам я просовываю руку под одеяло, раздвигаю ноги и трахаю себя пальцами, представляя на их месте его твердый член. Я облизываю губы и представляю его язык. Тру соски и представляю на себе его рот. Обхватываю подушку и представляю его, его тело, и, кончая, шепчу в пустоту комнаты его имя — словно молитву или мольбу.
Такое чувство, словно Господь Бог сказал: «Дитя, я дарую твоей изголодавшейся душе пищу. Музыка наполнит твою тишину. Солнце согреет тебя. Звезды с луной укажут дорогу. Но будь осторожна. Не жадничай. Все хорошо в меру.»
Но не жадничать я не могу.
Я продолжаю брать взаймы все больше и больше времени с ним. Продолжаю жить в своем маленьком коконе счастья, молиться, чтобы у нас было еще одно завтра, падать в мечту все глубже и глубже, хотя хорошо понимаю, что песок почти высыпался, и однажды часы придется перевернуть.
Глава 17. Уильям
Я сижу, откинувшись в кожаном кресле, смотрю вверх и подбрасываю к потолку теннисный мячик. Его мягкий стук в темноте успокаивает. Кроме уборщиков и меня, в офисе никого нет. Вместо беспрерывных телефонных звонков из коридора доносится играющая в переносном плеере латиноамериканская музыка.
Мне давно пора уходить, но моя жалкая бабка убила все настроение, хотя до ее появления день складывался идеально. После ряда неудачных инвестиций у нас наконец-то случился прорыв. Прибыль выглядела очень неплохо. Но потом явилась она.
Лоретта Фицпатрик, наш матриарх, владеющая ключами ко всем тем деньгам, которые мне так сильно нужны, ворвалась в мой кабинет, и плевать ей было на то, что у меня была встреча. Ларри и прочие трейдеры могли отправляться к чертям. С тростью в руке, с жемчугами на шее, она вошла ко мне, готовая к битве. С вежливыми приветствиями и поцелуями в щеку было покончено. Внук разочаровал ее, и она настроилась показать ему, что недовольна.
— Уильям, — холодно произнесла она вместо приветствия и едва заметно кивнула мне, игнорируя всех остальных.
За ее спиной стояла с испуганным, виноватым лицом моя секретарша.
— Сэр, она не захотела ждать, когда встреча закончится.
Моя бабка не удостоила секретаршу ответом. Все ее внимание было направлено на меня.
— Будь добр, распусти встречу, Уильям. Мне бы хотелось побеседовать с тобой наедине. — Она сделала паузу. Ее проницательные голубые глаза прожигали во мне дыры. — Если, конечно, у тебя есть для меня время.
Каждое ее слово сочилось сарказмом, ведь она знала, что я —
Ее дети и внуки тоже были обязаны быть идеальными. Мой приемный отец — единственное дитя несчастливого брака — утонул вместе с любовницей во время прогулки на яхте. Лоретта обвинила в его смерти мою приемную мать, сказав, что ее холодность толкнула его в объятья другой. Она, конечно, не знала, что ее драгоценный сынок, будучи в дурном настроении или надравшись, регулярно и с наслаждением избивает свою жену и детей. Больному ублюдку нравилось слушать наш плач и видеть на нашей коже разноцветные синяки. Обычно, избив нас с Гвинет, он переключался на нашу мать — хватал ее за волосы, тащил в спальню и насиловал, швырнув на кровать. Сопротивление только распаляло его. Иногда он заставлял нас смотреть, черпая в нашем страхе свое извращенное удовольствие. Однажды я попытался вступиться за мать, и тогда он сломал ей запястье. Око за око, сказал он. Я ненавидел его. День его смерти стал счастливейшим днем моей жизни.
Я так и не простил свою бабку за то, что она предпочла притвориться слепой, когда все свидетельства были у нее на виду, и за то, что заставила мою мать чувствовать себя еще никчемней, чем раньше. Довольно скоро она скончалась от рака. Глядя, как ее гроб вместе с остатками моей души опускают в могилу, я дал себе клятву. Я поклялся не чувствовать. Стоя среди моря венков и людей в черной одежде, я поднял руку, приложил ее к месту, где должно было находиться сердце, и ничего не почувствовал.
Потом мои глаза перешли на мою бабку, стоявшую в стороне с равнодушным, бесстрастным лицом, и во мне снова вспыхнула ненависть. Я хотел от нее одного: чтобы она умерла и оставила меня в покое — вместе с состоянием, которое по праву было моим.
— Прошу нас извинить, — сказал я, распуская людей.
Пока трейдеры, собираясь, шуршали бумагами, мой взгляд нашел мою бабку, и старая ненависть запустила когти мне в грудь. Когда последний человек вышел и закрыл за собой дверь, мы остались лицом к лицу в тишине.
— Чем обязан такому сюрпризу? — учтиво поинтересовался я.
Лоретта преодолела расстояние между нами и села в кресло перед моим столом. Ее возраст приближался к девяноста годам, чего по ней было никак не сказать. Она держалась величественно, как королева, а ее осанка оставалась такой же прямой, как ее трость.
— Ты прекрасно знаешь, зачем я пришла. Миссис Крофт рассказала мне о твоей отмененной поездке. Почему Валентина еще в Париже?
Я небрежно пожал плечами, не удивленный тем, что экономка продолжает докладывать ей о состоянии нашего брака. Следить за нами было ее единственным назначением, когда она не притворялась, будто работает. И уволить ее, не разозлив свою бабку, я не мог.