Любавины
Шрифт:
«Балаболка какая-то», – подумал Егор и ничего не сказал.
– Постели на полу, я сосну маленько, – сказал он жене.
Вспомнил сон, посмотрел мельком на ее живот.
– Ложись на кровать, а я к ней на печку полезу.
– Куда полезу!… Полезу… – Егор сам снял со стенки большой бараний тулуп, раскинул на полу, сбросил с кровати одну подушку, скинул валенки, рубаху, лег и с хрустом, сладко потянулся. Закинул руки за голову. – Накрой полушубком.
Галина
Марья укрыла мужа полушубком, он зевнул и повернулся на бок, спиной к учительнице.
Марья дунула в лампу, долго шуршала платьем, потом тяжело завалилась на кровать и затихла.
Своей бани у Егора не было еще, ходили по субботам к Емельяну Спиридонычу.
Вечером Егор засобирался к отцу.
– А меня не возьмешь, что ли? – обиделась Марья.
– Куда тебе… И так еле ходишь.
– Я хоть в вольном пару посижу. Мне шибко охота, Егор.
Егор подумал, вышел на улицу. Минут через пять вернулся:
– Собирайся. На подводе поедем.
Марья накутала на себя поверх шубейки две вязаные шали и еще набросила сверху одеяло. Еле пролезла в дверь. Егор не выдержал, засмеялся:
– На кого ты похожа сейчас!
– Ничего. Зато не простыну, когда оттуда поедем.
Поехали.
На половине пути Марья вдруг позвала мужа:
– Егор!
– Ну.
– Однако у меня… господи!… Поворачивай!
Егор оглянулся. Марья посинела… Глаза сделались невозможно большими. Он подстегнул коня, – до своих было ближе, чем до дома,
– Говорил ведь, русским языком говорил! Нет! – свое…
Сани подкидывало на выбоинах.
Марье стало хуже.
– Ой, умираю! Смертонька моя пришла, мама родимая! – закричала она.
– Ну, я потише поеду.
– Ой, да все равно. Останови ты, ради Христа!…
Егор остановил коня, огляделся – на улице ни души.
– А что делать-то?! – заорал он. Выпрыгнул из саней, склонился над Марьей. – Мань!
Марья кусала затвердевшие губы.
– Мамочка милая… смерть пришла, – шептала она; из больших глаз текли слезы.
Егор подхватил ее на руки и бегом понес в ближайший двор. Пинком отворил тяжелые ворота, вбежал на высокое крыльцо… И тут только увидел, куда забежал, – к Николаю Колокольникову.
Дверь открыла Агафья.
– Господи Исусе!… Что с ней!
– Помирает, – кратко пояснил Егор, он был бледен.
– Рожает, что ли?
– Ну…
– Неси в горницу… заполошный.
Егор пронес Марью в горницу, положил на пол… Засуетился вокруг нее, начал раздевать. Руки тряслись.
– Да не пужайся ты, дурной! Ну, рожает. Делов-то.
– Где?
– Куксиху – она ближе всех.
Егор вылетел из избы, в сенях ударился головой о притолоку, чуть не упал от боли… Доплелся до саней, свалился в них, подстегнул коня…
Минут через десять он летел обратно. Вез бабку-повитуху.
Марья кричала так, что в ушах звенело.
Егор сидел на припечье, зажав руками голову… Не выдержал, сунулся было в горницу, но на него зашикали бабы. А Марья, увидев его, каким-то не своим голосом, страшно крикнула:
– Уйди, проклятый! Ненавижу тебя!…
Егор опять сел на припечье.
Кузьма был дома. Он забился в угол и смотрел на все испуганными глазами. С Егором они не обмолвились еще ни словом. Только когда Марья закричала на Егора и когда он сел и зажал руками голову, Кузьма почувствовал что-то похожее на жалость.
– Не переживай. Это всегда так бывает, – сказал он.
Егор поднял голову, посмотрел на Кузьму затравленным зверем.
– Бывает, – сказал он тихо. И опустил голову.
– На, закури, – Кузьма подошел к нему, с кисетом. – Надо было заранее в больницу.
– Да, – согласился Егор.
– Больно, поэтому они кричат.
Егор промолчал.
– Кого ждешь?
– Сын должен…
Кузьма несколько раз подряд затянулся.
– Как назовешь?
– Ванькой.
– А я – Василием.
Марья все кричала.
– Главное – помочь никак нельзя. Как поможешь? – Кузьма погасил окурок о подошву валенка и стал закуривать снова.
– В том-то и дело, – согласился Егор. – Сижу как связанный… Дай, я тоже закурю. Треснулся у вас давеча… как пьяный сейчас, – Егор потер ушибленное место.
– Дверь низкая. Я с непривычки тоже долго бился.
Марья перестала кричать.
Из горницы вышла Агафья. Егор поднялся навстречу ей.
– Сын, – сказала Агафья. – Здоровенный, дьяволенок… насилу выворотился.
– Так, – сказал Егор и вытер со лба пот. – Правильно.
– Здорово! – с завистью сказал Кузьма. – Как думал, так и вышло. У меня бы так.
– Ванька… – Егор устало улыбнулся. – Не горюй, тоже так будет.
– Посмотрим.
Крестины справили пышные. Гуляли у старших Любавиных. Два дня пластались.
Сергей Федорыч, пьяненький, обнимал Емельяна Спиридоныча, дергал его за дремучую бороду и кричал:
– Ты с этой поры не шибко выкобенивайся! Это – мой внук!… Понял? Дупло ты! – а Егору грозил пальцем и говорил: – И ты тоже – сопи не сопи, все равно приду. К внуку приду, не к тебе. К Ваньке. Понял?